Читаем Москва полностью

– А то нет! Только Милицанер. Когда темной ночью посреди мрачной улицы в пустоте и безмолвии, среди шарахающихся от самих себя и беспорядочно перебегающих теней, чуя за спиной чье-то нарастающее дыхание, чьи-то когтистые лапы уже на своей проминающейся шейке, – Господи! – чувствуя тонкое, игривое, как бы подхихикивающее даже, лезвие в поджавшемся до позвоночника животе или задеревеневшем боку своем!

– О чем ты?

– Молчи! Слушай дальше. Чуя лязг клыков чьихто над ухом своим! Хохот, визг, вой, взлязгивание!

Следом поток тепловатой жижи, бульканье и вскидывание…

– Какое вскидывание?

– Молчи, несчастный! Разломы прямо через всю Красную площадь, через равнины среднерусские пробегающие, в Андах гулом отзывающиеся! А?

– Да.

– Вот то-то, – продолжаю я себе самому. – Град камней огненный с университета на Ленинских горах, только что построенного, сыпящихся вниз по Воробьевым склонам! Лава и потоки огненные! Представляешь?

– Представляю! Представляю! Ой, как представляю! Тучи, из волокон тел людских расплетенных сотканные!

– Вот-вот. И вдруг Милицанер стоящий. Ты бросаешься к нему: «Дядя! Милицанер! Защити! Спаси!»

Он глядит на тебя спокойно, с еле заметной, упрятываемой в кончиках рта, прикрываемой завитками русых усов улыбкой, гладит тебя по не затвердевшему еще темечку, прикрытому мягкой льняной растительностью, и говорит:

– Да, все это реально трактуемо как конец света, дитя мое! Терпи, блюдя закон.

– Но, дядя Милицанер, страшно!

– А то нет. Прими его как камень в сердце и терпи.

– Но, дядя Милицанер!

– Терпи, терпи закон. Он над всем царствует победу.

– Да, дядя Милицанер.

– Он царствует победу и над хлябями этими.

– И над потоками камней огненных?

– И над потоками камней огненных.

– Неужели и они усмиряемы?

– И они усмиряемы! – улыбается он.

– И над ужасом?

– И над ужасом! – Он делает утвердительный жест рукой, одетой в белую матерчатую перчатку и держащей полосатый регулировочный жезл.

– Но ведь бывает такое, – не успокаиваюсь я, вознося голос на самые высоты, – но ведь бывает же иногда такое неописуемое, такое немыслимое, что миллионы содрогаются и падают ничком, шкурой звериной передергивая, ведь бывает же такое?

– Бывает, – спокойно, видимо спокойно соглашается он, удивляясь несколько моей недетской неординарности в проникновение таких сложных, тайно умозримых сущностей.

– Ведь бывает же, что нету сил уже ни высших, ни низших, ни срединных?

– Да, бывает.

– И что же?

– И над всем этим тоже закон властвует?

– Какой же это закон, если это высшее?

– А на это высшее закон существует наивысший.

– Но ведь бывает и вовсе что-то неземное.

– И над ним, и над ним закон царствует победу.

– Неужели ты Сталина убил?! – ужасаюсь я. Он молчит.

– Ты, ты Сталина убил!

– Да, да, я его убил! – говорит он строго, даже надменно как-то.

– Но ведь он же был непобедим, непобеждаем по сути своей.

– Да. Для всех он был непобедим. Но я его убил.

– Ты, ты его убил, Господи!

– Не поминай всуе имени Господа.

– Не верится, не верится, что ты его убил!

– Да, я его убил.

– Ты, ты, ты его убил! А зачем ты его убил?

– Ради торжества закона.

– Понятно, – понимаю я.

– Только тихо, – он прикладывает палец к губам. Я оглядываюсь по сторонам, но никого, кроме нас, нет.

Да, бывало такое необыкновенное, страстное, напряженно-патетическое. Бывало трагическое. Но бывало и комическое. То есть, вернее, патетическое, трагическое и комическое разом. Как оно такое всегда и бывает. Но в определенном случае стянутое, скажем, как выше, на патетическое. В те времена всетаки все чаще бывало стянуто на трагическое. Иногда, правда, стягивалось и на комическое настолько сильно, что слабые внутренним истинным зрением не могли просмотреть в этом глубоко спрятанное, но прочно укорененное патетическое и трагическое. Видели анекдотическую поверхность мерцающей как майя поверхности.