Читаем Москва полностью

Мы, напрягшись, выворачивая головы, старались уследить, что происходит в пространствах, уже ускользавших из поля нашего зрения. Наконец ускользнуло совсем. Повисла тишина. Молча, как после похорон, все стали разбредаться по своим мелким, рядом положенным в такой густоперенаселенной квартире делам. Когда же через час я вышел из подъезда, то прямо был отброшен назад кинувшимся на меня огромным, с горящими глазами и вздыбленной шерстью чудовищем. Я в ужасе захлопнул дверь и пустился бежать вверх по лестнице к своей квартире. Отдышавшись, остановился и выглянул в маленькое, мутное, годами не мытое, но не замерзшее по причине непрогреваемости неотапливаемого подъезда окошко лестничного проема. Оно крепилось достаточно высоко, так что, лишь привстав на цыпочки, я смог дотянуться до нижней его кромки и увидеть только серое небо да огромные полотнища треплющихся в воздухе ворон. Они стаями разворачивались, летели прямо на меня, затем прямо перед моим носом взмывали вверх, исчезали из поля зрения, снова заволакивая все небо неким подобием старого дырявого шерстяного платка ручной вязки. Что происходит внизу, я видеть не мог, только слышал некий постоянный шум.

Мне представилось, что эти виденные мной рано утром, обступавшие Милицанера и исполнявшие какой-то странный отвратительный танец обернулись единым страшным чудищем, потерявшим человеческий облик и дар речи, бросавшимся на все маломальски людское. Тем более мне показалось, что чудище весьма напоминает своим обликом ужасного, страшного бандита-хулигана из нашего двора, жившего в самом отдаленном подъезде дома, по прозвищу Жаба. Все содрогалось при его виде, и раньше-то имевшем мало общего с человеческим. Действительно, все человеческое должно бы умереть, воочью узрев подобное чудище, когда оно, ярясь, проносилось по улицам столицы. Оно преследовало людей в парках, садах, на открытых пространствах площадей и улиц, в подворотнях и в арках их собственных домов. Скоро уже редкие обитатели, не решаясь выйти из дому, выглянув из оконца, наблюдали его, носящегося в остервенении из одного конца города в другой. Проносясь мимо, оно кидало быстрый меткий взгляд на подозрительное окошко и, стартовав с асфальта, вспрыгивало на гигантскую высоту седьмого этажа, обрушиваясь на бедного, несчастного, обнаружившего себя испуганным взблеском глаз. Все опустело. Только свирепый ветер с трудом успевал за мечущимся, не находящим себе дальнейшего применения чудищем.

Но надо было идти в школу. Долг превозмогал страх. На слабых, тоненьких, дрожащих ногах я опять спустился вниз по лестнице и приоткрыл подъездную дверь. Вокруг было людно. Бросалось в глаза явное преобладание людей в милицейской форме. У одного из них на поводке рвалась из рук огромная немецкая овчарка, которая, видимо, и напугала меня. Я вышел и продвинулся вдоль стенки в направлении наибольшего сгущения людской толпы. У дальнего края нашего дома, как раз в месте жительства упомянутого Жабы, на грязном снежном покрытии неловко, както буднично лежало, раскинувшись, тело существа в милицейской форме. Под ним, чуть-чуть выявляясь наружу, на снегу бурело небольшое красноватое пятно. Милиционеры суетились вокруг, отгоняя людей, на которых бросалась разгневанная происходящим собака. Я оглядывался по сторонам, пытаясь в глазах окружающих найти объяснение происходящего. Но все выглядели перевозбужденными и отрешенными одновременно. Я побежал в школу.

Мне тогда пришла в голову строка, вернее, две строки, про Милицанера, написанные мной же самим, но гораздо-гораздо позднее происходивших событий:

Почти что себя этим уничтожающая!

Строку можно произносить нараспев. Даже петь. В подобном гимноподобном распеве как бы все само разъяснялось, умиротворялось, обретало высокий смысл и порядок. Милицанер опять вставал в своем вертикальном образе, окруженный самыми разнообразными сущностями и существами. Скажем, летящим неведомо куда – от Москвы в самые неведомые края – Морячком. Ползущим по поверхности земли, прикрытым редким кустиком или неровно вырытым окопом Солдатом. К нему подскакивал весь красный, дышащий жаром, только что вырвавшийся из-под земли, с горящими глазами Пожарный. Милицанер остужал его и успокаивал. К нему подходила ласковая тихая Мария, заглядывала в глаза и, умиротворенная, уходила. Кто еще? Да, конечно, и обычные граждане. И дети тоже. Я шел в школу и рассуждал сам с собой:

– И вправду, вправду, когда, скажем, придут годины бед и стихии из глубин восстанут, и звери тайный клык достанут, ядовитый причем, – кто же нас защитит?

– Как это кто?

– Ну да, кто? кто защитит нас?! кто защитит нас от напастей и бед?!

– Не знаю.

– Как это не знаешь? Милицанер!

– Неужели?