Читаем Москва полностью

Вот такой случай. Одна немолодая женщина почти целый день простояла в длиннющей очереди за какой-то редкостной шубой, столь незаменимой в наших диких жестоко-холодных пределах, где температура достигает порой 45–49 градусов. Собственно, температура достигает иногда пределов 60 градусов, но власти сознательно, чтобы не сеять паники, обычно не оглашают этого. Да и термометры, специально изготовленные для подобных случаев, за пределами минус 36 не заходят. Просто пересчитывают 10 градусов за один. Пытались привозить иностранные, так те не выдерживают, лопаются, разлетаются на иноземные цветастые бесполезные крошки. Можно себе представить, что значит отстоять двенадцать часов в очереди на таком морозе. А очереди тогда бывали и похлеще. Бывало, они стремительно росли, извиваясь по улицам Москвы, многократно возвращаясь к тому же самому месту эдакой сложенной в много раз вселенской анакондой. В принципе за пределами нескольких тысяч составляющих ее единиц антропологического состава магическая центростремительная масса очереди начинала втягивать в себя почти все живое население. При достижении же критической массы, говорят, наблюдались даже вспухания почвы, ее содрогания от попыток недавно умерших присоединиться к довлеющей массе. Если же вы своим единственным оставшимся свободным передвижением взрезали ее поперек, пересекая несколько ее гигантских витков, совпавших в ходе извивов и закруглений, то по ходу движения могли обнаружить в одном сечении людей, отстоявших друг от друга лет на 10–15, в соответствии со временем их включения в очередь. Но на сей раз все было проще и обыденнее.

Во время долгого стояния женщина проголодалась и съела какой-то недоброкачественный пирожок. Бывали такие. Тогда при серьезных проблемах с обеспечением народа продуктами питания в ход порой шло черт-те что. Готовили фарш из кошек, собак. Про крыс и мышей уж и не говорится. Какой догадливый да сердобольный в первую очередь не пустит их в дело, сохранив, продлив на время жизнь своим мягким ласковым любимцам. Иногда же родители обнаруживали во всякого рода печеньях и пирогах части тел своих исчезнувших детей. Такое тоже случалось достаточно часто. Мне уже об этом приходилось рассказывать. Сейчас речь не о том.

То, что пирожок недоброкачественный, бедная женщина обнаружила позже. А поначалу он показался ей даже вкусным. Во всяком случае, стремительно утолил зловещий голод. Однако же через некоторое время в животе стало чувствоваться некоторое движение и урчание. Все это подступало к нижнему выходу. Женщина начала нервничать, мелко переступая ногами по снегу. Или же, вдруг напрягшись, замирала в некоем ступоре. Отбежать в нашем случае в сторону в поисках какого-нибудь укромно укрытого места было бы равным трагедии, так как ее очередь уже подходила. Вернись она, отлучившись всего на минуточку, с самым незначительным опозданием, никто б ее назад не пустил. Подобные случае известны. Бывало, несчастные, пропустившие очередь и не пускаемые назад, приводили на подмогу своих родственников, знакомых, соседей и сослуживцев. Их немалая толпа бросалась на стоящих, но те выдерживали наскок. Обе стороны выламывали пруты из железных оград, выворачивали булыжники и шли друг на друга стеной. В ожесточении забывали про свою возможную добычу, растекаясь схватывающимися в единоборстве группами по всему городу. Случайно задетые прохожие тоже вступали в эту не требующую объяснения или оправдания свалку. Как правило, остановить подобное, охватившее все окрест, переваливающее за границы в пригороды и соседние города, могла только весть о некой новой, неведомой, более значимой очереди за каким-то бесподобным, неземным товаром, типа той шубы, за которой и стояла наша женщина.

По немыслимому счастью и везению ей удалось заполучить ее в момент, когда терпение мужественного и одновременно слабого женственного живота было на исходе. Она заметалась по морозному, затоптанному, заснеженному пространству площади, где все еще дышала страстью и ожиданием очередь. Пробиться сквозь нее на свободу было практически невозможно. Нашу несчастную, но одновременно непомерно счастливую обретением страстно желаемой шубы просто не понимали и не выпускали. Неимоверным усилием она вырвалась на пустынный простор. Если бы она была в состоянии чувствовать, ощущать что-либо, кроме внутренней жизни организма, то подивилась бы неожиданной пустынности окружающего пространства. Тихонечко, как на прозрачных ниточках, спускался снег. И ни души. Некого и спросить. Она заметалась.