Читаем Москва полностью

Я ходил и созерцал его в каком-то неописуемом экстатическом обожании. Мне представлялось, да я имел тому прямые подтверждения, что в этом далеко не одинок. То есть я даже не видел кого-нибудь, кто бы был одинок в обратном. Конечно, иногда жизнь вносила в эти строгие членения и различения небольшие путаности. Возможно даже, что путаностей никаких не существовало. Просто слабая еще по причине детства сила и тонкость узнавания, угадывания, различения. У нас в доме прямо – вправду, некое чудо! – жил живой Милицанер. Это потом уже, обитаясь на улице Волгина напротив Высшей школы милиции, я видел целые стада в однообразной серой милицейской форме, текущие к зданию по утрам и растекающиеся из него по вечерам. Такое их множество несколько смывало смысл единичного служения и стояния. Правда, при некоем мысленно-духовном усилии можно было вырисовать над их разъединенным количеством некий собирающийся единый образ Милицанера. Да времена уже другие. Уже входили в права совсем другие понятия единичности, способы личностного определения и самоопределения. Но в ту давнюю пору Милицанер, проживающий как все, по-простому, в одном с тобой доме, было откровением. Вдобавок ко всему у него существовал сын моего возраста. Мы с ним временами, но нечасто играли. Я даже имени его не запомнил. На него, видимо, в моем сознании не распространялось облако сакральности, окружавшее самого Милицанера-отца. То есть я тогда точно и однозначно, по сути абсолютно правильно понимал служение, статус и конкретность милицейского вочеловеченного обитания. Так вот, однажды, подравшись с этим сыном, я разбил ему нос. Среди детей подобное случается нередко. Ну, разбил и разбил. Гордиться бы надо этой первой победой на жизненном пути. Но ужас обуял меня. Я вдруг представил себе за спиной мальчика фигуру даже не его отца, а Милицанера. Экстраординарность данного события позволила мне допустить возможность наличия в нем, абстрактном милиционере, отцовских чувств и способности незамедлительного вмешательства. Ну, конечно, основанием все-таки являлось мое несомненное преступление. Под рев обиженного я бросился вон со двора и целый день блуждал черт-те где. Посещал какие-то удаленные места Кольцевой железнодорожной станции, угольные склады с углем, просыпающимся сквозь худые стены. Беседовал с какими-то полузаинтересованными, перепачканными рабочими и работницами:

– Ты что здесь бродишь? Мамку ищешь?

– Не-ет, – мычал я неразборчиво в ответ.

– А где она работает?

– Вон там, – неопределенно кивал я головой куда-то вдаль.

– А, в литейке. Ну беги, а то обед скоро.

Я спешил в неведомом мне самому направлении. Только поздним вечером, буквально стелясь вдоль стены дома, оглядываясь, в ожидании внезапного возникновения страшной карающей фигуры в мундире, я пробрался в свою квартиру. Под назидательные восклицания отца и укоряющие взоры матери я успокоился и моментально заснул. Во сне виделось странное тесное помещение, моментально расширившееся до непомерного размера. По нему туда-сюда носилось облако. Потом пришел старый строгий учитель из нашей школы и стал спрашивать какие-то вопросы. Я молчал. Учитель смотрел долго и внимательно. Потом оказалось, что это просто его портрет, висящий почему-то на стене в недопустимом соседстве с портретом одного из наиважнейших руководителей того времени.