Читаем Монстры полностью

– А атомную энергию не хотели? Из них ничего, кроме говна советского, не получишь и не выбьешь, – цинично и даже зло замечает собеседница. – И то в ограниченном количестве. Больше килограмма в одни руки не давать. При чем тут секты? Это же вечно у нас. Страна такая. Народ такой. Вроде бы вот всякий раз начинается культура, западная мода, цивилизация: И опять все проваливается в местную жуть и дикость. Вот у одного моего знакомого брат-шизофреник. Сестра ему все про каких-то шаманов, воронов да про чернотку твердила. Нет чтобы цивилизованно лечить в онкологическом или психиатрическом центре. Естественно, помер. Господи! Это все для Марьи Ивановны. Какой все-таки дикий у нас народ!

– Не знаю, не знаю, – обиженно замолкает собеседница.

– А чего тут не знать-то? Пойди на улицу да проверь. Может, увидишь, что рога отпали. Сувенир будет. Мужу подаришь, – иронизирует она. Подруга нехотя улыбается. Смешно ведь все-таки – рога мужу подарить.

На этой двусмысленной шутке и заканчивается глава.

М

Главная часть какого-либо повествования

– Так все и было, – подтвердил Иван Петрович. Чуть сдвинул в сторону мощный канделябр, слепивший его и погружавший во тьму собравшихся за длинным тяжелым деревянным столом в низком сводчатом помещении. Размер помещения, почти полностью погруженного во мрак, только угадывался. Что-то просторное, гулкое, каменное. Подвальное.

Иван Петрович огляделся. Хотя что было разглядывать-то – все знакомые. С некоторыми бок о бок, не останавливаясь, не задерживаясь ни ни миг, и состарились. В их памяти он жил многослойным наложением образов юноши с вьющимися сильными львиными локонами и серьезного мужа со шрамом через всю левую часть черепа, давно заросшим теми же самыми, но чуть поблекшими, посеревшими волосами, и вот уже: Они взглядывали на него и усмехались, отгоняя от себя ненужные, но все еще будоражащие видения молодости. Ну и, конечно, конечно, помнили друг друга мальцами, подростками. Хотя уже так невнятно, недостоверно. Вроде бы не они ночью, скованные страхом, группкой пацанов с собакой, путавшейся под ногами, пробирались к реке выглядывать возле крайнего Симоновского сарая утопленницу и русалок. И выглядели. Те выходили из воды скользкие, струящиеся, все время оглядывающиеся с непонятной улыбкой и поблескивающей влагой несфокусированных глаз. Склоняя голову, отжимали на темную траву длинные льняные прямые волосы. Еще пристальней приглядывались к удаленному сараю. Прямо как местные ядреные купальщицы вослед убегающим по высокому речному склону молодым деревенским шутникам либо шустрым и ехидным старичкам.

Онемевшие мальчишки в сарае, подрагивая, жались друг к другу. В то же самое время и удерживая друг друга, преодолевая некое непонятное влечение прямо сейчас броситься в толпу этих уклончивых дев, неразличимых как сестры. Двое из них отделялись от толпы и, покачиваясь, совсем близко подплывали к сараю. Светящиеся, или легко подсвеченные, они плыли поверх невидимой травы, наклонив вперед головы, вглядываясь во тьму. Обнимая друг друга, легко посмеивались. Тельца ребятишек холодели, опускаясь до температуры этих обманчивых дев. Никто из мальчишек, но и никто со стороны не мог даже точно определить тот самый момент, когда встречное желание броситься в губительные объятия обольстительных скользких обнаженных женских тел овладевало всем существом. Некоторые и бросались. Что с ними сталось? Кто уж теперь упомнит тонкие подростковые фигурки, истончавшиеся до простого скромного темного вертикального надреза в сумеречном синеватом воздухе. Все остальное как-то поблекло, истаяло в памяти. Но сама река тогдашнее смутное вскипание ее поверхности ровно посередине, как раз напротив замка, сбоку от главного холма – помнится во всех деталях.

Изредка открывавшаяся дальняя боковая низкая дверка впускала стремительную струю сквозняка, прохладно, почти не касаясь лиц, обегавшего присутствующих и колебавшего пламя свечей, выхватывая из темноты блики металлического одеяния. Было мрачновато и в то же время празднично как-то. Исполнено ожидания некоего. Кого-то вызывали. Тот либо шел, либо отнекивался. Дверь снова захлопывалась. И все опять погружалось в спокойное, даже торжественное рядом-стояние, если можно так выразиться, мощной тьмы и легкого света. Стояние лицом к лицу. Снова отворялась дверь. И все опять приходило в неясное движение и шевеление. Казалось, огромная стремительная и упорная черная кошка вцепилась в страдающего, истекающего пурпурной кровью золотого оленя. Волочится за ним, медленными усилиями мощных перебираемых лап подбираясь к горлу. Он тащит ее и свое слабеющее прекрасное тело на передних стройных подрагивающих ногах в последних предсмертных попытках вырваться из мягких обнимающих и нежно усыпляющих лап. Задние же ноги страдающего чистого белоснежного существа уже безвольные и парализованные, словно их уговорили, тяжело тащатся по земле, прибавляя свой тяжкий мертвый вес к невесомости кошачьего упругого тела. Дикость! Ужас!