Читаем Молодость полностью

— Казаков мы видали! — Терехов скосил на гармониста цыганские глаза так, что белки сверкнули, будто фарфоровые. — Под Царицыном они ходили на нас лава за лавой… Визжат, клинками по воздуху чешут, а мы сидим. Ждем, подпускаем ближе. Если, видишь ты, пальнуть в них издалека, то никакого толку. Успеют попрятаться в балках. Ну вот мы и поджидаем. Конечно, у другого парня при виде эдакой летящей лавы душа в пятки уйдет. Но большинство лежит себе — ничего! Останется шагов сто до передних — тут и пойдет молотьба! Залпом… залпом… гранатами… А пулеметчики-то заливаются!

— Отбивались? — весь обратившись в слух, прошептал Николка.

— Начисто! Конину потом собаки растаскивают, седел вороха… Сплошные похоронки! Мчалась лава — получилась худая слава…

Бойцы засмеялись и снова стали серьезны. Терехов умел поддержать дух бодрости у товарищей. За это к нему льнули необстрелянные парни, а старые солдаты, вроде Касьянова, может быть, и не всегда верили, но молчали.

Николка был неотлучно с командиром. Числился в пулеметной команде, однако обязанности подносчика патронов не обременяли пока мальчугана. В сущности его приписали туда сверх комплекта — лишь бы оставить в отряде.

Терехов расспрашивал Николку об уезде, о Жердевке, о знакомых людях. Сочувствовал давнему дружку Гранкину, лишенному возможности с оружием в руках пойти на белых, жалел Настю: трудно ей одной с четырьмя детьми! Он тоже хотел перескочить к Степану в полк, когда встретил его в Старом Осколе, да вот послали на другое дело… Что же? Война!

Николка придвигался ближе. Разговор с Тереховым утешил немного, отвлек от собственного горя.

Отряд летел в душных теплушках, с грохотом разрезая темноту ночи, и Николка понимал из разговоров, что началась и для него военная страда.

На заре подъехали к станции, за которой уже были замечены разъезды Мамонтова. Здесь паровоз отцепили, он зашел с хвоста и начал медленно подавать эшелон вперед.

— Почему так? Белые, что ли, близко? — спрашивали красноармейцы.

Терехов блеснул глазами, усмехнулся.

— Значит, линия фронта. Ясно? Сунется паровоз передом, а из-за куста грохнет пушка, и — ваших нет! Весь эшелон погубить можно.

— У него тут три бронепоезда, — заговорил Бачурин, успевший на Горшечной раздобыть некоторые новости. — Катают по линии, устраивают разные ловушки. Один наш состав таким-то манером, задом наперед, подгоняли к фронту. Вдруг, на закруглении это было, толкнулись вагоны, уперлись! А во что — машинисту не видно. Потом заметил дымок над кустиками, да поздно… Бронепоезд, значит, прицепил состав и тянет к себе, паровоз — к себе… Красноармейцы кувырком из теплушек в обнимку с пулеметами, приткнулись кое-как по кюветам…

Терехов махнул рукой.

— Беллетристику оставь при себе, товарищ. Скажи, эшелон разорвали?

— Поделили, сказывают, надвое.

— Ну, иначе быть не могло! А раз мы ближе к паровозу, то не стоит беспокоиться — к своим попадем!

На лицах бойцов появились улыбки. Так ловко повернул Терехов конец бачуринского рассказа.

Выгрузились. Паровоз дал свисток и понесся назад, к станционной платформе, где заканчивалась выгрузка лошадей и повозок из отцепленных вагонов. Тотчас вдалеке ахнуло, над отрядом с треском взметнулся белый дымок шрапнели.

— За мной! Бегом! — скомандовал Терехов, уводя строившуюся на ходу колонну от железной дороги в ближайшую лощину.

Шрапнель визжала и прыгала по пашне крупным свинцовым горохом. Небо стало рябое, в землю хлюпали то здесь, то там тяжелые стаканы. Очевидно, казаки не сразу обнаружили прибытие отряда и теперь нащупывали его с остервенелой, поспешностью.

— Ничего. Пускай постреляют, — и Терехов шагал не оглядываясь.

Подошли к заброшенной и разграбленной усадьбе с обветшалым помещичьим домом и липовыми аллеями. Вскоре сюда доставили конские упряжки, кухню и верховых лошадей со станции. Услыхав о том, что командир высылает вперед разъезд, Николка напросился участвовать в этом задании. Его взяли, так как в пулеметной команде была лишняя лошадь, довольно шустрый чалый меринок, полюбившийся мальчугану. Терехов предостерег:

— Первое дело—не отбивайся от ребят. Не выскакивай вперед, и не тянись хвостом. Глаза и уши навостри. Хороший разведчик опасен для противника, а плохой — для себя!

Кроме Николки, поехало восемь всадников во главе с Бачуриным — начальником конной разведки. Бачурин сидел на высоком пегом жеребце, горячем и нетерпеливом. Его синие, лукаво-мечтательные глаза, сводившие с ума девушек, стали острее и зорче, ремешок фуражки был опущен на подбородок.

Из усадьбы раззедчики проскакали на переезд. Миновали железную дорогу, затерялись в желтизне цветущих подсолнухов, которые уходили широкой полосой до самой деревни.

Но кто в деревне? Наши или белые?

Бачурин, осторожно раздвинув подсолнухи, наблюдал в бинокль за пустынной улицей, за подозрительной тишиной во дворах. Никакого движения! Дал знак товарищам — шагом тронулись к ближайшей избе. Постучали в закрытое окно. Не получив ответа, поехали дальше.