Читаем Молодость полностью

Полк Семенихина, снятый с фронта и переброшенный, вместе с другими частями в район прорыва, не представлял, конечно, серьезной угрозы для корпуса Мамонтова. Однако в расчеты белого генерала не входило тратить силы и время по мелочам. Впереди был еще долгий, полный всяческих неожиданностей путь в центр красной Республики. Ограничившись мелкими стычками разъездов, там и сям раскиданных в стороны от главных рейдовых соединений, точно щупальцы огромного паука, Мамонтов подался на Тамбов.

Таким образом, семенихинский полк послужил заслоном, преградившим путь казачьим лавам в ту часть Орловщины, куда манил их эсеровский посланец Ефим Бритяк. Но, отклонившись к северу от первоначального направления, Мамонтов имел в виду, что в тамбовских лесах банды Антонова орудуют не хуже повстанцев Клепикова.

После отхода белых отряд Терехова расположился в деревне за железной дорогой, где его разведчики чуть не стали добычей донцов. И только сейчас для Николки стало ясно, почему эта улица встретила разведчиков странной тишиной, а дома показались вымершими. Белые перевешали всех деревенских активистов, обесчестили их жен и раскроили шашками черепа старикам. В общественных колодцах плавали тела грудных младенцев. Грабежом и насилием налетчики мстили людям за то, что им пришлась по душе Советская власть.

Когда местные жители узнали о приходе красных, они выбрались из погребов, прибежали из лесных отвершков и болотных тростников, послезали с чердаков и сеновалов. Воздух огласился раздирающими сердце воплями над трупами замученных. Красноармейцы приняли участие в похоронах, возложили на могилы павших мирных селян венки и дали салют из винтовок, поклявшись беспощадно мстить врагам народа.

Ночью подразделения заградительного отряда выставили на дорогах заставы с пулеметами и в избу к Терехову начали приводить задержанных. Это были однополчане, каждый из них имел отпускное удостоверение на два-три месяца, и они пробирались к себе домой — в Пензу или Калугу, в Тверь или Кострому…

— Почему идешь ночью? — спрашивал Терехов мордастого парня в расстегнутой, пропотевшей гимнастерке без ремня, переминавшегося с ноги на ногу.

— Жарко… днем-то.

— Ага, жарко. Где же твои вещи, шинель? Куда девал пояс?

— Бросил… торопился…

— Хорошо. Отведите его в соседний дом, — распоряжался Терехов.

До утра таких вот «отпускников» набралось несколько десятков. Одного даже нашли в самой деревне, запрятавшегося в громадную бочку с мукой. Оказалось, что Мамонтов, захватив пленных, расстрелял коммунистов и добровольцев, а красноармейцам — жителям центральных губерний—выдал отпуска, желая поощрить в советской армии дезертирство и в то же время снискать к себе доверие темных масс. Вероятно, белый генерал считал свою затею весьма тонкой и собирался не раз позабавиться этим. Однако его военная хитрость не удалась. Утром задержанные были сданы в трибунал.

Со станции, где находился штаб семенихинского полка, прискакал Степан. Вчера братья Жердевы едва успели обменяться несколькими словами — полк шел в наступление. Но сейчас Николка сидел на лавке рядом со Степаном и рассматривал большую эмалевую комиссарскую звезду на левом кармане его гимнастерки.

— Напугал ты меня, прямо скажу; напугал и обрадовал, — говорил Степан, улыбаясь мальчугану сквозь пелену трубочного дыма. — Разное полезло в голову, когда ты брякнулся мне на руки чуть живой… Сильно, стало быть, перетрухнул?

— Перетрухнешь! Казак с пикой гнался… — стыдясь за свое неудачное «геройство», оправдывался Николка

— А ты думал, на войне малину собирают? Тут смелость нужна. Ну, рассказывай про домашнее, — торопил Степан. — Давно из коммуны-то? Все ли живы? Огрехова, случаем, не видал?

Степан спросил о Федоре Огрехове неспроста. Недавно Семенихин поделился своей тревогой о судьбе ординарца, запаздывающего из отпуска. Степан пришел к выводу, что Огрехов покинул полк, боясь встретиться с ним.

«Обязательно придет он к Насте… Недаром был приемным отцом», — думал Степан, почему-то связывая с огреховским приходом в коммуну постоянное беспокойство за жену и детишек.

Отправляясь на фронт, Степан, конечно, понимал, что подвергает семью опасности. Его смертный враг был на свободе, а сейчас, в связи с приближением фронта и прорывом в тыл казачьих сотен Мамонтова, представлялись большие возможности для Ефима Бритяка. Эти думы терзали сердце Степана днем и ночью, даже в минуты схваток с белыми.

Терехов, желая попотчевать дорогого гостя вкусным завтраком, приказал купить курицу, достал из вещевого мешка заветную флягу с привинчивающейся пробкой и, хитровато усмехаясь, пригласил к столу:

— Прошу, Степан Тимофеевич, отведать нашего, как говорят, хлеба-соли. Не удалось нам с Николкой затесаться в твой полк, немало мы горевали. А вот и свиделись! И не раз еще встретимся, пока сбросим в Черное море белых! Выпьем, чтобы дома не журились.

Степан понюхал поданную ему чашку, поморщился,

— Где ты берешь спирт, Терехов?