Читаем Молчать нельзя полностью

Тадеуш стоял между Генеком и Казимиром, потрясенный происходившим. Дождь, заливавший его лицо, смешивался с горькими слезами. Тадеуш сдал. Он был самым слабым из друзей. Из-за больной ноги ему больше других доставалось от эсэсовцев, осыпавших его грубейшей бранью, от чего он особенно страдал. На работе с него тоже не спускали глаз. Друзья всячески старались помогать ему. Тадеушу отдавали самые лучшие кусочки из завтраков Стефана, Януш оставлял ему большую часть добытого хлеба. Но Тадеуш сдавал не физически, а морально. В нем стала таять надежда, которая воодушевляла его друзей, давала им силы готовиться к выполнению плана побега. Януш был очень озабочен состоянием Тадеуша. Его мучил вопрос, что будет с их планом, если Тадеуш погибнет. Его смерть ворвется в их маленький кружок и поколеблет уверенность в том, что они смогут выбраться отсюда живыми.

В полночь дождь перестал. Температура резко понизилась. Все кругом покрылось ледяной коркой. Комендант вышел из беседки. Он не поленился зачитать приговор еще раз. Заключенные и осужденные в обледеневшей одежде молча слушали, дрожа от холода. Эсэсовцы, носившиеся с дубинками вдоль строя, чтобы согреться, бросились к виселице и быстро накинули петли на шеи приговоренным. Смертники не дрогнули, только их глаза стали неподвижными. Эсэсовцы уже приготовились выбить скамейки из-под ног беглецов, но комендант потребовал музыку. Капо побежал за лагерным оркестром.

Шестерка несчастных опять ждала.

У Тадеуша стучали зубы.

— Возьми себя в руки, — уговаривали его друзья. — Скоро все кончится.

— Песню! — заорал комендант лагеря.

Оркестр заиграл бравурный оственцимский марш, в такт ему засвистели кнуты. Слабые, срывающиеся голоса раздались в зимней морозной ночи.

В Освенциме, где я пробыл…

Один из приговоренных, сильный мужественный человек, пел вместе со всеми. Потом он вдруг замолчал и крикнул во весь голос:

— Да здравствует Польша!

Этот возглас перекрыл все остальные звуки.

— Да здравствует Польша! — воскликнул он снова и ударил стоявшего рядом эсэсовца ногой в тяжелом деревянном ботинке прямо по лицу.

— Да здравствует Польша! — крикнул он последний раз и, громко рассмеявшись, сам выбил скамью из-под своих ног.

Разъяренные эсэсовцы смотрели на качающийся труп. Ему уже была не страшна их слепая ярость. Она обернулась против пятерых, стоявших под виселицей. Как по команде бросились к ним эсэсовцы, чтобы жестоко рассчитаться за поступок смельчака. Но осужденные сразу догадались, что их ждут страшные мучения, и с возгласом «Да здравствует Польша!» они отшвырнули скамейки.

А оркестр играл. Но в голосах заключенных, певших непристойную лагерную песню, слышались уже другие ноты. В них звучала вера в победу.

На виселице качались коченеющие тела повешенных. Орал комендант, проклиная все на свете. Орали эсэсовцы. Орали капо.

— Пустите! — вырывался из рук друзей Тадеуш. — Пусть меня тоже повесят. Не держите меня, черт вас подери…

Но Генек толкнул его в середину строя и ударил кулаком в висок.

— Никто не получит сегодня жратвы! — кричал комендант. — Все в блоки! Бегом!

Над Тадеушем, принесенным в блок друзьями, участливо склонился Мариан Влеклинский.

— Нет, ваше преподобие, — произнес Тадеуш, стуча зубами и не называя Мариана, как обычно, отцом. — Я больше не верю в детские россказни. Нас учили, что бог везде. Где же он был, когда повесились шестеро несчастных? Они самоубийцы, не так ли, ваше преподобие? Их отправят в ад гореть на вечном огне, ха-ха?! Я плюю на бога, если он есть. И пошли вы все к черту с вашими сказочками, с вашей брехней. Они сами распорядились своей жизнью, и я хочу последовать их примеру.

Голос Тадеуша звенел от давно сдерживаемого негодования:

— Я хочу умереть, слышите вы?! Я ни во что больше не верю, ни на что не надеюсь, — продолжал он. — Каждый день, прожитый здесь, состоит из двадцати четырех часов мучения. Я брошусь на колючую проволоку. Никто не смеет удерживать меня.

— Ты огорчаешь меня, Тадеуш, — кротко проговорил ксендз. — Именно ты, который всегда так твердо верил. Ты, которому сегодня бог ниспослал чудесное подтверждение его существования.

— Где он? Я плюю на него! — крикнул Тадеуш со злостью. — Я плюю на этого мошенника, который…

— Ядвига жива! — прервал его Мариан.

Тадеуш разрыдался.

Мариан хотел дать ему выплакаться, но тот сквозь слезы стал спрашивать:

— Где она?

— В женском лагере, здесь, в Освенциме.

— Ты видел ее?

— Да! Видел и говорил с ней. Она передала тебе привет и велела сказать…

— Что? — нетерпеливо спросил Тадеуш.

— Она велела сказать, что ты был прав. Она опять верит в бога и молит его о том, чтобы он дал ей силы выжить и встретить тебя. Она очень хорошая девушка, Тадеуш. А теперь беги из барака и прыгай на проволоку, проклиная бога! Беги, как последний трус, — резко закончил ксендз.

— Нет! Теперь нет!. . — успокоившись, сказал взволнованный и счастливый Тадеуш. — Вы еще увидите ее, отец?

— В следующий раз. Януш прав, что не разрешает мне ходить туда часто. Это опасно и для меня, и для тех, кого я посещаю.