Читаем Моя Гелла полностью

– Я все испортил. Снова подрался. Снова курю. Ревную, веду себя плохо. Разочарована? Я – да. Все было зря, Эльза, со мной это не работает, прости. Наверное, мне нужна оплеуха посильнее. А самое главное, я подвел Геллу так легко, что сам не ожидал. Я думал, будет сложнее, но нет. На ту сторону шагнуть проще простого. И вот уже моральные принципы не так и важны. Соня сказала, что нет человека достаточно милосердного, чтобы меня прощать. Иначе все было бы слишком просто. Если Гелла меня простит, она будет дурой, а я конченым идиотом, раз позволю ей это сделать.

Гелла, прости, что притворялся. Я хуже, чем ты думала.

Конец записи

Лежу на кулисах с первой сигаретой за два месяца. Она нашлась в каморке наверху. Там же оказалась и пустая жестянка-пепельница. Сейчас она придет и сделает еще больнее, нужно просто подождать. Одна из них: или Соня, или Гелла.

Когда открывается дверь и раздаются шаги, я пытаюсь угадать, кто это.

Гелла с заплаканным лицом. Всхлипывает и садится на край сцены. Она плакала. Губы кажутся слишком красными – и распухли от слез.

Она молча смотрит на меня, иногда вздыхает и ничего не говорит.

Пожалуйста, скажи, насколько все плохо. Есть ли в твоем мире драки за честь любимых? Можно ли в твоем мире курить? Скажи сразу, я пойму и успокоюсь.

Но она молчит.

«Соня была права», – шепчет Эльза, я дергаюсь, оборачиваюсь, будто в поисках призрака, а потом медленно качаю головой.

– Ну, раз ты не начинаешь первой… Помнишь, ты говорила, что не понимаешь, что со мной не так. – Сажусь, выбрасываю сигарету и смотрю на Геллу так пристально, что она опускает взгляд. – Так вот. Вот что со мной не так. Я тот, кто дерется. Собственник и псих. Я знаю, что никто никому не принадлежит. Мне похрен на это. Вот я этого не понимаю, потому что все, чего я хочу, – это запереть тебя где-то рядом со мной и чтобы не делить, блин, с миром, а уж с Алешей тем более. Совсем. Хочу, чтобы ты была все время рядом. И это сводит с ума. Я пытаюсь думать иначе. Притворяться, что могу смотреть на то, как ты любишь весь мир, но для меня это просто противоестественно. Потому что, когда я что-то не контролирую… мне становится страшно. Мне неуютно жить в чужом доме. Неуютно быть пассажиром в машине. Мне не хочется с тобой дружить, чтобы однажды ты досталась кому-то другому и он тебя целовал. Понимаешь? И я в бешенстве от этой мысли. И вот что с этим делать? Потому что, поддайся ты мне, согласись… и ты перестанешь быть собой. Чтобы все встало на свои места, ты должна оставаться собой, а я кем? Я не хочу тебя отпускать. Уже давно. Дольше, чем ты думаешь. Мы встретились впервые, а я уже тебя любил. И я не знаю, что с этим делать. Тебе стоило держаться от меня как можно дальше, потому что я год пытаюсь измениться, а все, чего добился, – признал проблему. Но решать ее как не хотел, так и не хочу. Потому что это больно. Не умею я, видимо, нормально любить, как это делают здоровые люди. Вот и все. И я боюсь, что, если ты сейчас меня простишь, ты окажешься дурой, сделавшей неверный выбор. Мне жаль, что я тебя в это втянул. Тебе есть что ответить?

Гелла судорожно всхлипывает и мотает из стороны в сторону головой. Я ее испугал. И мне до смешного ее не жаль. Потому что в данную секунду жалкий тут только я.

Гелла – святая простота, вот о ком так говорят. Об очаровательных милых девушках, которые не видят зла подслеповатыми глазами. Их мир прост и лишен грязных деталей. Их мир – большое светлое пятно. Сейчас она смотрит в мои, должно быть, слишком черные глаза и качает головой.

– Уходи.

Ее брови сходятся на переносице. Губы дрожат, подбородок тоже. Мне хочется ее пожалеть. До ломоты в сжатых кулаках хочется. Она такая красивая, и в то же время я по-прежнему не понимаю почему. Она милая. Она теплая. Она та, кого хочется обнимать всю жизнь до самой старости. И не обижать. Ее не обижать. Но так ли я здоров, если единственная, кого я хочу видеть рядом по-настоящему счастливой, – Гелла. Это лишь один человек из семи миллиардов. И мне это не нравится. И то, что со мной происходит, тоже. Она любит весь мир, а я люблю ее. Так нельзя.

Сбитые костяшки простреливает режущей болью всякий раз, как я сжимаю крепче кулаки.

– УХОДИ!