Читаем Моя Гелла полностью

– Знаешь что, мог бы вчера поздравить нас с годовщиной, во-первых. – У меня по привычке проваливается в кишки сердце, и только потом я вспоминаю, что это абсурдно – бояться такого. У родителей две годовщины, потому что они дважды женились, и я вечно путаю, какую дату из двух они отмечают. Вторая обычно идет в качестве повода для скандала с нами за недостаточно широкие улыбки. – И ты хороша! От твоего этого корма псина заблевала. – Теперь мама смотрит на Соню. – Видеть вас не могу. – Швырнув полотенце, она уходит наверх.

– Ты разбираешься в собачьих кормах? – будничным тоном спрашиваю Соню, прекрасно зная ответ.

– Нет, но он вчера позвонил со словами: «Ты же разбираешься, помоги». Что я могла сказать? Открыла топ-десять кормов и посоветовала первые три. Очевидно, выбор был неверным.

– Мне жаль.

Смотрю на Тетриса, который спит на лежанке в углу и тяжко вздыхает во сне. Со стороны он не выглядит несчастным: куча игрушек, дорогая подстилка, красивые миски. Но открывается входная дверь, и он тут же срывается с места встречать отца.

– Хм, кого-то напоминает, – бормочу я, но Соня не слышит, она тоже идет к выходу, тут же теряя всю свою уверенность.

Когда мы встретились у дома полчаса назад, сестра с гордостью заявила, что наряжаться не станет, теперь вижу, что она одергивает худи и нервно поглядывает в большое зеркало, висящее на стене. Уже пожалела о своем выборе.

– О, дети дома, – холодно говорит отец. Потом трясет перед мордой Тетриса пакетом. – А смотри, что я тебе купил.

Щенок, повизгивая, начинает скакать перед отцом на задних лапах. Из пакета папа достает огромную кость, которая точно не войдет щенку в пасть.

– Смотри какая! Ты же зверь у нас, а?

Мы слышим шаги и видим мать, которая стоит на середине лестницы и смотрит на нас оттуда. Нарядилась в шелковый костюм, волосы убрала наверх, даже накраситься успела. Кажется, вчера был скандал вселенского масштаба.

– А чего это ты не рад?

Щенок не понимает, что ему принесли, нюхает кость, тычет в нее лапой и смотрит периодически на отца, ожидая еще чего-нибудь эдакого из пакета, но пакет летит в гардероб.

– А чего это тебе подарок мой не нравится?

Соня втягивает голову в плечи. Мама вздыхает, так и не спустившись, и тут же отец переключается на нее:

– Чего тебе?

– Ни-че-го, – чеканит мама, улыбается нагло и так самоуверенно, что мне становится не по себе.

Когда мама такая, ей на все плевать. На себя, на нас, на вещи в доме. Ей важно только показать свою гордость, независимость и бесстрашие, а отец от этого тащится. Он видит в ней соперника, которого ему просто судьба послала, потому что не существует другого человека, способного выдержать столько дерьма в жизни.

– Ужин на столе, – холодно сообщает она, разворачивается и идет наверх.

Спина открыта, вырез низкий, и слышно, что по ступеням цокают каблуки. Каблуки в доме – это финиш. Отец ненавидит, когда она так делает, потому что набойки оставляют мифические следы на дорогом паркете.

Соня смотрит на меня с опаской, я пытаюсь ее предупредить, чтобы молчала, но она уже набрала воздуха в грудь. Ей нужно это. Поговорить с ним, вымолить прощение, все наладить. Как же ясно я вижу в ней себя год назад. Что угодно, лишь бы все было как прежде. Любые жертвы – пусть все будет в трещинах, кое-как собрано, – лишь бы все продолжало пусть плохо, но работать.

– Пап, как дела на работе? – она говорит ласковым веселым голосом, забирает у отца куртку, даже пытается его обнять.

– Ты что, курила?

Сердце проваливается в пропасть во второй раз за вечер.

Соня стоит, застывшая посреди прихожей, с отцовской курткой в руках, и делает от него шаг назад, а потом на нее обрушивается такая пощечина, что даже у меня в ушах начинает звенеть.

– Отец. – Я выступаю вперед, перехватываю снова поднятую руку.

Но он не видит меня. Его цель – Соня. Ну, давай же, посмотри на меня. Я готов прямо сейчас дать отпор, я всю жизнь ждал. Вижу, как его трясет, как лопаются капилляры в глазах, краснеет лицо.

– Что смотришь, дрянь? – Это отец все еще Соне. Сжимаю его руку сильнее, чтобы удержать на весу, а потом откидываю в сторону, и отец не удерживается на ногах. Его заносит, и уже не такое крепкое как прежде тело валится на пуф, стоящий у двери.

Наконец-то он меня заметил.

– Соня, уходи, – говорю ей.

Она качает головой. Ну конечно. Ей нужно все довести до конца. Она не может просто уйти и дать ему беситься в одиночестве. Ей нужно помириться, нужно, чтобы они всегда были друзьями. Она не может бросить трубку и не отвечать на его истеричные звонки, не может промолчать, не может дать обоим перегореть.

– Да чтоб тебя, Соня, проваливай!

Ноль реакции.

– Тогда не молчи, давай, скажи ему все, что хочешь! Давай, пока он слушает!

А он слушает. Смотрит на нас с кривоватой усмешкой. Делает вид, что я его не пихал, что он сам сел на этот пуфик. Даже закидывает ногу на ногу.

– Ну, давай, Сонечка, расскажи, где я не прав. Расскажи, давай.