Читаем Мои дневники полностью

Но нельзя же принадлежать всем одновременно! Нельзя!

* * *

* * *

– Теперь вы будете спокойно спать?

– Конечно. А вы?

– А я нет.

– Почему?

– А вы почему спокойно?

* * *

– Да что мне надо, Господи! Чередование необходимости слушать с возможностью говорить.

* * *

Нельзя все мерить взаимностью. Нельзя любить только тех, кто тебя любит.

* * *

* * *

Как же красиво! Женские руки, развязывающие длинные шнурки сапог. Длинно, долго, заученно и нетерпеливо.

* * *

* * *

Маленькая девочка около дедушки, который зашел в гости и обедает, махнув стопочку. Девочка смотрит на дедушку и говорит:

– Ты будешь протертый суп?

– Что?

– Протертый суп?

– Как?

– Суп протертый!!!

– Громче, я не понимаю.

– Суп протертый.

– Все впереди? – не понял дедушка.

Так они и продолжали, пока не пришла мама.

* * *

Очень красиво: вечером при белом закате – женщина на сером каменистом пляже. Вокруг ржавые сваи обрушившихся после шторма ферм. Она рыжая, а одета в белое.

* * *

Может быть замечательный кадр. Балкон. Кресло-качалка. Человек качается. И мы видим то, что видит он в момент качания.

* * *

Обидев человека, она может сожалеть лишь о том, что он мог бы быть еще ей полезен.

* * *

Сидят двое, молча. Он и она. У них какой-то конфликт, но не явный.

– Ты почему молчишь?

– Думаю.

– О чем?

В ответ он начинает рассказывать ей весь ход своих мыслей – последовательный и полный «поток сознания», который становится для нее все более оскорбительным. В результате – ужасная ссора.

* * *

(Для «Голубой чашки».) Август. Вечерок пронзительный. Солнце белое. Пляж.

Женщина, только что пришедшая на пляж. Расчесывает длинные волосы. На другом конце пляжа появляется молодой парень, который раздевается и начинает выпендриваться. Бросается в воду: плавает, ныряет, делает стойку, короче – все для этой женщины. А она расчесывает волосы.

Скоро же приходит к ней огромного роста лысый мужик с волосатой грудью.

* * *

Девочка лет двенадцати. Очень хорошенькая. С отцом. Отец довольно молодой человек, но у него нет обеих рук и ноги.

Мир этой девочки, которая с раннего детства росла в уродстве, для которой интересы и заботы были совсем иными, нежели у других детей.

* * *

Старшина Карамнов. Каспий. Маленькая застава. Двадцать человек. Молодые ребята. Кругом совершенно пусто на сто верст. Пляж – 40 км. Застава – 200 м на 150 м, окружена невысоким дувалом. Свиньи старшины бродят по двору. Здесь же – внуки его. Земля засыпана ракушками. Белое солнце. Тишина, мир. Что бы могло произойти на этой заставе?

* * *

Оба пьяные, счастливые. Обнимаются.

– Ты меня любишь?

– Да.

– Очень?

– Да.

– Очень, очень?

– Да.

– Ну как?

Она начинает его обнимать, тиская изо всех сил.

– Ну! Ну! Еще!

Она жмет что есть мочи. Оба падают. Хохочут.

* * *

Для русских Свобода – это когда все можно, а несвобода – когда чего-то нельзя; для Запада же Свобода – это когда можно только то, что можно, а нельзя то, что нельзя; несвобода же для них – это когда сегодня нельзя то, что можно было вчера.

* * *

Отпуск в Италии. Долго его ждали. Наконец приехали. Ждет яхта. Купили продукты, поехали в порт… На секундочку он попросил остановиться у «Оптики» – показалось, что неудобно сидят темные очки, немного криво. Зашли в «Оптику», мастер начал работать, а он пробовать: теперь немного в другую сторону, нет, криво, теперь вот в дужке жмут и т. д.

Кончилось тем, что весь отпуск провел в мастерской…

* * *

Приехал на дачу один, усталый. Поужинал, лег спать. Сразу тяжело провалился… Пригрезилось, что еду на велосипеде по пустой дороге. И вдруг кто-то оказался сзади, словно на багажник кто-то опустился и меня обнял – и дыханием коснулся моего уха и что-то сказал или даже не сказал, а лишь издал какой-то звук, и я узнал брата и почувствовал, как он обхватил меня сзади и прижался к моей спине. И так вдруг хорошо стало, так замечательно, и будто бы даже проснулся, засыпая заново – уже легко и сладко расслабляясь.