Читаем Модели культуры полностью

Некоторые цивилизации смотрят на переломные моменты жизни с ужасом. Неизменными поводами служат рождение, вступление в возраст половой зрелости, брак и смерть. Точно так же, как народы пуэбло не проявляют в своих обычаях траура ужас перед смертью, не испытывают они ужаса и перед остальными явлениями. Особенно поражает их отношение к менструации, поскольку все окружающие их племена в каждой стоянке возводят небольшие домики для женщин в период менструации. Как правило, она должна сама себе готовить, использовать предназначенную только для нее посуду и находится в полном уединении. Даже в быту столкновение с ней оскверняет, и одним своим прикосновением она губит всякую пользу от охотничьего снаряжения. Пуэбло не только не возводят никаких менструальных домов, они вообще не относятся к женщине во время менструации с предосторожностью. Менструация не привносит в жизнь женщины никаких перемен.

Неподдельный ужас вызывает у окружающих пуэбло племен институт колдовства. Обычно колдовство, как ярлык, навешивают на практики Африки и Меланезии, но колдовству в полной мере соответствует тот страх, та подозрительность, та едва сдерживаемая неприязнь, которую испытывают североамериканские индейцы к целителям, от Аляски до шошонов Большого Бассейна, и от пима на Юго-Западе до столь тесно связанного с целительством Общества Мидевивин на востоке. Всякое дионисическое по своей природе общество чтит сверхъестественные силы не только оттого, что они могущественны, но и оттого, что они опасны. Всеобщая тяга подчеркнуть свое отношение к опасному свободно нашло выражение в отношении племени к целителю. Он в большей степени обладал силой причинить вред, чем помочь. В их отношении к нему были намешаны страх, ненависть и подозрительность. За его смерть нельзя было отомстить, а если у него не получалось кого-то исцелить, у людей зарождалось подозрение и они обычно убивали его.

Не относящиеся к народам пуэбло мохэви на Юго-Западе довело такое отношение до крайности. Они говорят: «Убивать людей заложено в природе целителей, как в природе ястребов заложено убивать мелких пташек, чтобы выжить». Убитые целителем после смерти остаются в его власти. Они составляют его свиту. Разумеется, в его интересах было заполучить большое, роскошное окружение. Целитель вполне открыто может сказать: «Я пока не хочу умирать. Моя свита еще недостаточно велика». Еще немного, и у него будет команда, которой он мог бы гордиться. Он может протянуть человеку палочку в качестве знака и сказать: «Ты разве не знал, что я убил твоего отца?» Или мог прийти к больному и сказать ему: «Я тот, кто убивает тебя». Он не имел в виду, что принес с собой яд или что он убил отца юноши ножом. Это магическое убийство, полное позора и ужаса, открытое и обнародованное.

Подобное положение дел трудно представить у зуни. Их жрецы не являются предметом завуалированной ненависти и подозрительности. Они не воплощают в себе характерную для дионисической природы двойственность сверхъестественных сил, благодаря которой они могут одновременно нести смерть и спасать от недуга. Даже все те широко распространенные, полные европейских элементов представления современных пуэбло о колдовстве не представляют собой колдовство в истинном смысле. Для зуни колдовство не является стремлением дерзновенного человека к сверхъестественной силе. Сомневаюсь, что у кого-либо из них есть особые колдовские приемы, которые они используют на практике. Все их рассказы о поведении колдунов схожи с фольклором, как, например, когда колдун вставляет себе в голову совиные глаза после того, как свои собственные положил в нишу на стене. В них нет жутких деталей об осуществлении настоящего злого умысла, как это часто встречается в других местах. Как и многое другое, колдовство для народов пуэбло есть повод для множества различных тревог. Они относятся друг к другу со смутным подозрением, и если кого-то довольно сильно не любят, его, очень вероятно, обвинят в колдовстве. Обычная смерть не вызывает подозрений в колдовстве. Охота на ведьм начинается только во время эпидемий, когда таким образом проявляется всеобщее беспокойство. Сила их святых не превращается в повод для всепоглощающего ужаса.

Таким образом, у народов пуэбло нет ни стремления к любого рода избыточности, ни терпимости к жестокости, ни снисходительного отношения к личной власти, ни восторга от какой-либо ситуации, в которой человек действует самостоятельно. У них не присутствует ни одной черты, которую дионисическое начало ценит превыше всего. И все же в их религии есть культ плодородия, который мы рассматриваем как дионисический. Дионис был богом плодородия, и почти во всем мире у нас нет причин разделять эти две черты. В самых удаленных уголках планеты стремление к избыточности и культ силы плодородия вновь и вновь переплетаются между собой. Поэтому аполлонические способы отправления того же самого культа плодородия вдвойне ярче выделяют основные жизненные убеждения пуэбло на фоне всех остальных.