Читаем Модели культуры полностью

Явление, схожее с понятием самоубийства, имеющимся у нас, встречается только в народных преданиях. В сказках обманутая жена порой просит индейца апачи прийти через четыре дня и истребить пуэбло, а значит, и ее мужа с его любовницей. Сама же она проходит через ритуальное очищение и облачается в свои лучшие одежды. В назначенное утро она выходит на встречу со своим врагом и первая сваливается у его ног. Это, конечно, вписывается в наше понимание самоубийства, хотя они имеют в виду только ритуальную месть. «Конечно, сейчас мы бы так не поступили, – говорят они. – Она была злая». Они не видят ничего, кроме ее мстительности. Она уничтожила возможность своих односельчан стать счастливыми; возможность, от которой она чувствовала себя отреченной. В частности, она испортила своему мужу только что обретенное удовольствие. Оставшуюся часть сказки зуни не могут понять. Они с подобным не сталкивались, как не сталкивались со сверхъестественным посланником, через которого она отправила весточку индейцам апачи. Чем подробнее вы описываете собравшимся вокруг вас зуни, что из себя представляет самоубийство, тем больше на их лицах появляется вежливых улыбок. Белые люди творят странные вещи. Но от этого смешнее всего.

В то же время представления индейцев Великих равнин о самоубийстве зашли гораздо дальше наших собственных. Во многих племенах если мужчина не видел в своем будущем ничего более привлекательного, он мог дать годовой обет на самоубийство. Он надевал на себя отличительный знак – накидку из оленей кожи длинной около 2,4 метров. На волочившемся по земле конце накидки был длинный разрез, и когда давший обет мужчина занимал свое особое место на передовой в партизанской войне, его через этот разрез прикалывали к земле. Он не мог отступить. Он мог продвинуться вперед, поскольку колья, разумеется, не стесняли его движений. Но если его товарищи отступали, он обязан был остаться на своей передовой позиции. Если он погибал, то хотя бы в самой гуще событий, что вызывало у него восторг. Если по истечении года он оставался в живых, такими играми со смертью он завоевывал себе все почести, которые так высоко ценятся у индейцев Великих равнин. До конца своей жизни в те моменты, когда великие мужи публично рассказывают о своих подвигах, свершенных ими во время постоянных и общепризнанных показных состязаний, он тоже будет рассказывать о своих подвигах, свершенных в год его обета. Полученные жетоны он может использовать для вступления в различные общества или для того, чтобы стать вождем. Даже тот, кто не особо отчаялся в жизни, мог соблазниться на обретаемые таким образом почести и дать обет. Или же общество могло склонить к обету неугодного человека. Воинский обет вовсе не был единственным признанным на равнинах способом самоубийства. Хотя самоубийство из-за любви не было распространено, как в некоторых более примитивных обществах, но истории о нем иногда всплывают. Они прекрасно понимают суть этого жестокого жеста – отнять собственную жизнь.

У пуэбло существует еще один способ выражения в своих общественных институтах аполлонических идеалов. В своей культуре они никак не развивают сюжеты ужаса и опасности. В них нет дионисического стремления создавать обстановку страха и риска оскверниться. Потакание подобным стремлениям встречается в традициях траура по всему миру – погребение превращается в вакханалию ужаса, а не скорби. В австралийских племенах ближайшие родственники покойного валятся на череп и раскалывают его на кусочки, чтоб тот не тревожил их. Они ломают кости его ног, чтобы призрак не преследовал их. Однако у ислета они ломают щетку для волос, а не кости трупа. Племя навахо – наиболее близкое к пуэбло – после смерти человека сжигает палатку и все, что в ней находится. Никакие вещи умершего не могут просто так перейти к кому-то другому. Они осквернены. Пуэбло хоронили с умершим только его лук, стрелы и его мили – фетиш целителя в форме идеального кукурузного початка, с которого предварительно сняли все ценные перья попугая. Они ни от чего не избавляются. Обряды смерти индейцев пуэбло символизируют конец жизни человека, а не необходимость соблюдать осторожность, чтобы защититься от его оскверненного тела или зависти и мстительности его духа.