— Но мы ведь замечаем признаки надвигающейся опасности! — воскликнула она.

— Это ты замечаешь их. Нет, тебе непременно нужно показаться врачу! ("Неужели тебе самой не ясно, как ты нуждаешься в этом!")

— Сегодня я наконец была у него, — сказала она. — У врача.

Они сидели за послеобеденным кофе. В такое время дня возможности для взаимопонимания обычно кажутся безграничными.

— Ну что сказал врач? — он отложил газету.

— Назвал это "неврозом страха". Он так небрежно произнес это нелепое выражение, будто выпустил дым от гавайской сигары.

Он снова взял в руки газету.

— Мне уже начинает казаться, что ты жаждешь катастрофы. Ипохондрики вроде тебя готовы даже умереть, лишь бы показать, как они правы.

Красота природы, которая захватила их в тот далекий день, теперь представлялась ей загадочной, безудержной, кричащей, коварной.

— Эта летняя красота была такой неестественной, — вспомнила она. — То ли дело зимний день, чистый, целомудренный, не способный лишить человека душевного покоя.

— А когда придет зима, ты опять, боюсь, будешь говорить то же. Ты теперь принадлежишь к тем несчастным, которые рано или поздно начинают отрицать весь божий мир.

Он никак не мог заставить ее регулярно есть, нормально спать. Казалось, она решила вычеркнуть себя из активной жизни, и кто же был в состоянии переубедить ее, если она сама захотела, чтобы все было именно так? Если в ожидании, по ее мнению, неизбежного она пристально вглядывалась только в это неопределенное грядущее, а не в обыденную реальность. Всей своей неугомонной душой она страстно ждала того Дня, который отбросит ее страх в костер, как ненужную тряпицу.

И вот наконец настал День, который она предчувствовала, которого так боялась, что кровь стыла в ее жилах. Пришел День, отбросивший мучительное время ожидания и выполнивший свою миссию палача.

Она металась в бреду, не зная, куда преклонить голову, чтобы обрести покой. Обрести покой на дне безграничного, всепоглощающего Ничто!

Она призывала смерть. Ведь теперь она твердо знала: Смерть — это не последний враг. Смерть — это последний ДРУГ.

Итак, пришел День.

Пока что — в мире фантастической притчи. Его может не быть в реальности. У Солумсмуена говорится о глобальной стратегии великих держав. Державы, конечно, разные, как и стратегии. Есть стратегия мира, есть стратегия войны. Но верно, что на планете нет пределов досягаемости для ракет, а уж для ядерной смерти — и подавно. Австралия, о которой мечтает героиня романа, тоже не выход: эта обетованная земля в лучшем случае станет последним берегом человечества, как о том поведал Н.Шют. И пока День не наступил, "Еще есть время, братья!" — призывает С.Креймер в последних кадрах фильма, снятого по роману. Есть время не допустить Дня.

Однако же День имел в недавней истории человечества "генеральные репетиции", а нынешние адепты войны — своих духовных отцов и предтеч. Культ бомбы не сегодня родился, как и научная фантастика. В 1944 году немецкий писатель Петер Братт (впоследствии писатель ФРГ) создал фантастическую аллегорию о бомбе. Вернее, не просто о бомбе, а о бомбе — персонификации национал-социализма. Недаром она изъясняется на языке пропагандистских шаблонов и штампов фашизма с привлечением всего арсенала нацистской псевдомифологии. Однако многие ее формулировки можно услышать и от некоторых современных деятелей; слова, правда, не всегда совпадают, но смысл тот же. Впрочем, пусть судит читатель.

ПЕТЕР БРАТТ

БОМБА И ОБЛАКО[5]

— Поры-ы-в, взры-ы-в, разры-ы-в, — завывала бомба, летя над каналом. — Грандиозно. Динамично. Тотально. Сверх того. Победный дух. Самопожертвование.