Страх смерти бывает сильнее смерти; предощущение Армагеддона — страшней самого кошмара. Нормальные люди не могут не ощущать незримого присутствия в мире мегатонн смерти. Тревога, беспокойство, стресс — для этого есть много слов признак нормальной, естественной реакции человека. Только «возлюбивший войну» (как назвал свой роман американский писатель Д.Херси) спокоен и самодоволен, но его состояние — как раз признак отхода от нормы.

«Мы верили в то, что сможем противостоять мировому злу с помощью блюдечка с молоком», — сетует героиня рассказа. Одним молоком для ежика, понятно, мирового зла не побороть, но в борьбе с ним ничто не лишне, и малая толика добра к тем, кого С. Есенин называл меньшими братьями человека, тоже способна внести в нее свою крохотную лепту. Однако защитить она действительно не может, ибо, как справедливо сказано в притче Солумсмуена, зло столь огромно, что одна только мысль о нем сводит с ума. Мысль — пагуба о том, что в будущем маячит война, что в перспективе.

ОДД СУЛУМСМУЕН

ГРЯДУЩАЯ КАТАСТРОФА[4]

Ненастью, казалось, не было конца. Дул сильный ветер, лил дождь, пока однажды утром вдруг не прояснилось, брызнули солнечные лучи, и глянцем заблестела зеленая листва деревьев. Горделиво стоял красный бук, всем своим видом заявляя, какой он вырос крепкий и могучий, какая у него пышная, раскидистая крона. Среди ее зелени медью сияли красные листья. Ближе к стволу зеленели маленькие веточки, листья на них еще не распустились до конца. Как воплощение мира и покоя выстроились в ряд елочки с молодыми побегами, тонкими и прозрачными.

Солнце припекало все сильнее, воздух был напоен ароматом цветов. В зарослях чайных роз жужжали пчелы, купаясь в солнечных лучах, заливался жаворонок. Поверхность пруда сплошь заросла желтыми кувшинками, которые как бы скользили по его глади, оставался лишь один незаросший участок, где резвились водоплавающие птицы. Чуть шелестел листвой ветерок. Трепетали листья осины, пробегала рябь по ивовой листве.

Под тентом на лужайке за завтраком сидели муж и жена. Они не разговаривали между собой, лишь изредка раздавались их восклицания.

— Какой чудесный день, — говорила она.

— Наконец-то дождались, — вторил он.

И они вновь замолкали, стараясь ничем не нарушать окружающей их гармонии; продолжали есть, выпили еще по чашечке кофе, просмотрели вчерашние газеты.

Они испытывали умиротворение, чувствовали себя под защитой этого чудесного дня. То, чего им так не хватало, наконец пришло. Сияние солнечных лучей, аромат роз, шелест листвы.

Наступил день, когда можно разуться и ходить босиком, размять, наконец, затекшие в ботинках пальцы, скинуть с себя одежду, в которую закован большую часть зимы…

— Как по бархату ступаешь, — произнес он, хотя, собственно говоря, ему еще никогда не доводилось ступать по бархату.

Как хорошо в такой день бродить вокруг, и жара не докучает, под деревьями много тени, дрожащие солнечные блики проникают сквозь листву в глубину травы.

В такой день останавливаешься у розового куста и обрываешь увядший лепесток, срываешь несколько цветков в саду, чтобы поставить их в вазу на обеденный стол. В такой день так хорошо сидеть и тихо разговаривать просто так, ни о чем.

— Пережить в своей жизни день такого совершенного покоя! — произнесла она.

— К тому же сегодня воскресенье, и мы слышим звон колоколов, как неотъемлемый аккомпанемент к царящему вокруг МИРУ, хотя это всего-навсего перезвон металлических колокольцев.

— Колокольцев более не существует. Об этом, насколько я припоминаю, не раз писалось в «Приходской газете», хотя мы совершенно не обязаны ее читать, а следовательно, и знать это.

До них снова донесся звон церковных колоколов, призывающих верующих, но отнюдь не их. И все же они не могли быть совсем равнодушными к «благой вести» только потому, что избегали проповедей.

— Мне так не хватает существования того, кого можно было бы возблагодарить за такой день. У меня с детства осталась привычка всегда благодарить за незабываемое.

Он улыбнулся и легонько похлопал ее по руке: