— А вы знаете, что такое Шатт-эль-араб? Или Португальская Западная Африка и Скадар? Говорят, война началась из-за этого.

Взяв микроскоп, я отправился за своим Аписом, то бишь профессором Орелом. Он в те минуты докладывал кому-то по телефону о моих выходках. Я разбил ему череп подставкой от микроскопа. К несчастью, не убил, о чем весьма сожалею. Ежедневно на фронтах убивают тысячи людей — нападая на физиологов, я руководствовался той же логикой. Все акции, которые я предпринимал, в точности соответствовали тому, что творили Гетцендорф и Берхтольд, Вилем, Грей или Пашич. Почему же их деяния никто не считал безумством? Их не показывали психиатрам, как меня, не сажали в тюрьму и уж тем более не судили. Война — не что иное, как убийство. Приговор, который мне вынесут, господа, падет и на головы этих политиков. Мои действия ничем не отличаются от их, и коль скоро меня считают преступником, то и они — убийцы.

Профессор замолчал. Во всяком случае, стенография заседания, недавно обнаруженная в моравском, на этих словах прерывается. Журналисты, бывшие в зале суда, не написали ни строчки. Об этом процессе никто не узнал. Да и много воды утекло с тех пор. Столько произошло событий: две мировые войны…

Итак, упрямый гистолог отказался служить молоху войны. Упрямство ученых и изобретателей, как свидетельствуют многие авторы этого сборника, вообще причиняет жрецам войны массу хлопот, потому что сколько ни объясняй им необходимость человекоубийства, как ни обрабатывай в духе милитаристского мышления, какой-то фактор непременно останется неучтенным и всплывет в самый неподходящий момент. То это будет здравый смысл, то элементарная совесть, то обычные человеческие чувства. Одним словом, так называемый "человеческий фактор".

Вот и в рассказе Фабиана Доблеса (Коста-Рика) "Письмо" с талантливым молодым исследователем, которому только и заниматься чистой наукой, начинает твориться что-то необъяснимое…

ФАБИАН ДОБЛЕС

ПИСЬМО[32]

Случилось невероятное, мама. Результаты последних анализов, проведенных вчера в химической лаборатории университета, не оставляют и тени сомнения в том, что происходит с Альфонсо. Вот уже второй год мы работаем вместе, за это время всякого навидались. Но как бы трудно нам ни бывало, неизменно его помощь, участие в общем деле приносили прекрасные результаты. Ты знаешь, мне чужды всплески каких бы то ни было эмоций, тем более — в оценке человеческих возможностей, и все же признаюсь тебе: коллеги по факультету убеждены, что Альфонсо — гений, и потенциал этого гения уникален.

Подумать только, ведь на свете существует немало специалистов, подготовленных ничуть не хуже Альфонсо, да и внешне он ничем не отличается от других. Однако никто из нас так и не смог почему-то шагнуть за пределы запрограммированного, добиться большего, чем это, по мнению коллег, необходимо, чтобы слыть вполне добросовестным специалистом. Да и зачем, собственно?

А вот Альфонсо тот, похоже, становится настоящим — как это странно звучит! — творцом собственных, новейших гипотез. В разработке их он, представь, умеет предвидеть любую неожиданность, исправить ошибку даже там, где искать-то ее не пришло бы в голову и самым маститым ученым. Но будем смотреть правде в глаза: состояние Альфонсо внушает самые серьезные опасения.

Я полагаю, что все началось с того самого дня, когда профессору Ломбарди и мне было поручено возглавить одно историко-статистическое исследование. Нам предстояла довольно скучная и утомительная работа. Надо было собрать уйму всяких сведений с древнейших времен — когда человек впервые поднял руку на человека, и проследить последствие этого события для общества на материале тысячелетий. На основе собранных данных мы намеревались разработать возможные в обозримом будущем варианты решения этой, я бы сказал, представляющей определенный научный интерес проблемы. Тем более что на ученом совете нам сообщили, что человечество считает ее почему-то давно наболевшей. Истинные ученые всегда принимают в расчет любые, даже самые абсурдные мнения, поэтому мы привлекли к работе специалистов в различных областях знаний.