Читаем Мир Уршада полностью

Я посмотрела, куда она показывала, и сердечко мое совсем остановилось. Сухое дерево разгорелось, осветив широкий неровный круг. Дальше этого круга черной бездной свистели, стонали и хохотали ночные джунгли. А у самого края замерла пещерная львица с двумя котятами. Она застыла, приподняв тяжелую лапу, из-под встопорщенных усов торчали влажные клыки. Что могли сделать две слабые старушки и ребенок против опаснейшего хищника? Но Мать Красная волчица засмеялась, что-то запела и пошла навстречу кошачьему семейству. Винторогие давно сбежали, и ленивец уполз вверх по лиане. Кажется, даже древесные лягушки прекратили орать. Львица растянулась на влажной траве и лизнула старухе руку. Ее котята терлись у ног моей будущей наставницы. Вторая Мать небрежно приложила ладонь к следующему сухому стволу, и он тут же вспыхнул. Пещерная кошка вздрогнула и попятилась.

— Не бойся, — приказала старуха. — Подойди и погладь ее. Погладь ее котят. Самое время им запомнить запах новой волчицы.

Я подошла и погладила. Лапа львицы была втрое толще моей ноги. Я тоже так хочу, подумала я. Хочу их кормить с рук и никого не бояться.

Потом одна из Сестер волчиц водила меня далеко на юг, и мама отпустила меня, не возражая и не собирая в дорогу. Одно из требований Матерей — Красная волчица всегда готова в путь, ей не нужны вещи и сборы. Ведь Красный волк — один из самых редких хищников, он невероятно хитер и осторожен. Всем известно, что Красные волки существуют, но нет охотника, кто гордился бы шкурой зверя. Так объясняла мне Сестра, пока мы спускались к жарким пескам пустыни.

Я видела каменных баб, видела колодцы и ступенчатые храмы, брошенные теми, кто давно покинул оболочку тела. Видела их кости, занесенные песком. Но мы проделали двухнедельный путь не за этим. Сестра привела меня в тень упавшей статуи, к норе огненного скорпиона. Она дала мне пожевать корень, подозрительно похожий на тот, который я уже грызла ночью у реки. Не помню, что на сей раз сказала волчица. Кажется, что это не защитит от яда, но поможет проявить дружелюбие. Следовало дружелюбно попросить у самки скорпиона одного из ее деток, не больше не меньше.

Огненные скорпионы не водятся на Хибре, а самые крупные из тех пород, что водятся, едва закроют хвостом мужскую ладонь. Про Зеленую улыбку я вообще промолчу; там живут только те твари, которым позволили, и кого классифицировали ученые из университетов. Зеленая улыбка очень удобна и безопасна, но смертельно скучна…

У самки огненного скорпиона как раз вылупились детки. На спине она несла штук пятнадцать трепещущих, почти прозрачных созданий с липкими клешнями и черными иглами на кончиках загнутых хвостов. Каждая из деток была в длину с мою руку, а мне едва исполнилось шесть лет. Самка давно заметила наше присутствие, она забилась поглубже в щель между плитами гранитного фундамента и выставила наружу хвост. Детки ползали по ее огненной, блестящей спине.

Будь я на пару лет постарше, игры с хищниками закончились бы плачевно. Но Матери волчицы недаром четырежды в год пробегали по деревням, чтобы вовремя выхватить ребенка из родительских рук. Я еще не научилась бояться, зато была открыта для учебы. Как меня научили, одной рукой я схватила за кончик хвоста скорпиониху, а другой — одного из детенышей. Потом отпустила взрослую самку и отпрыгнула в сторону. Отпрыгнула не совсем ловко, растянулась на камнях и чуть не придавила свою добычу. Маленький скорпион ущипнул меня клешней, но я не выпустила смертоносную иглу из кулачка. Сестра волчица похвалила меня, а потом очень просто, без напряжения, взяла скорпиона у меня из рук и посадила в мешок. Мы пошли домой. Много времени спустя я осмелилась спросить, что за корень мне давали жевать, потому что после этих случаев никакую горечь мне в рот не пихали. Мать волчица посмеялась и показала мне дикий лесной сельдерей. Я засмеялась в ответ, потому что к тому времени уже умела переплывать любые реки и забирать детенышей у любых хищников.

Без всяких нелепых кореньев.

Родители не препятствовали отлучкам, потому что это великая честь — отдать дочь в обучение Матерям. От старух пахло мертвой рыбой и сладким, дурманящим табаком. Моя мать их панически боялась. В темноте я слышала, как колотится ее сердце. Она боялась за меня и двоих моих сестер. Кажется, у меня было две сестры и брат. Впрочем, точно не помню; я вижу свое детство, как смутное отражение в пыльном изогнутом зеркале. То на песчинку возникают из глубины ясные очертания, то снова все затуманивается, покрываясь рваными пузырями.

Кажется, мать боялась колдуний, и, кажется, в доме плакали мои сестры. Вот и все. Дом постанывал на сваях, и вдоль стены двумя шеренгами вышагивали термиты. Одна шеренга поднималась вверх, такое же войско спускалось навстречу. Я смотрела на термитов, сжимала зубы от боли, когда косматые старухи больно тыкали спину, и молила: «Только не меня, не меня, не меня…»