Больше нам нечего было сказать друг другу. Я лежал и думал о Пеории, Иллинойсе, где раньше было куда как веселее, — для водителей, я имею в виду, — о Сент-Луисе и Корпус-Кристи. Меня уже не удовлетворяло восточное побережье. Сакраменто, Сиэтл, Фербенкс и это длинное, нудное шоссе номер пять…

Была полночь, а я все лежал и вспоминал. До меня доносились звуки проходящих по шоссе грузовиков, но я прислушивался лишь к урчанию дизеля Камминса, отправляющегося в один из этих долгих рейсов через Скалистые с их безумными спусками и подъемами. И вдруг я повернул голову и шепотом позвал новичка с соседней койки:

— Приятель! Эй, парень, ты не спишь?

Я услышал, как он буркнул:

— Чего тебе?

Он явно был недоволен. Но — слушал.

— Ты когда-нибудь крутил баранку? То есть я имею в виду — тебе когда-нибудь приходилось проезжать через Нью-Джерси на своей машине? Ну так вот, слушай, если у тебя спустит баллон или сядет аккумулятор, остановись у бензоколонки Общества взаимопомощи водителей на шоссе номер двадцать два в Дарлингтоне, у Джеффри, и скажи, что ты от Лэнни Ковача. Только будь повнимательнее — там висит знак ограничения скорости, сразу за городом, его трудно заметить, особенно летом… А если захочешь как следует перекусить, зайди в ресторан Стрэнда, это ниже по дороге. А если поедешь в Новую Англию, двигай по Бостонскому почтовому шоссе и остановись у… Приятель! Ты слушаешь?

Джордж Генри Смит

Имиджикон

Перевод М. Нахмансона

Дэндор откинулся на спинку глубокого кресла, обтянутого теплым шелком, дотянулся, позволив своему взгляду сначала прогуляться по высокому потолку дворца и затем упасть на роскошную блондинку, стоявшую на коленях у его ног. Она накладывала последние мазки на его тщательно наманикюренные ногти, в то время как соблазнительная брюнетка с чувственными бедрами и полными красными губами, наклонившись, совала ему в рот очередную виноградину.

Он лениво изучал блондинку, которую звали Сесили, и размышлял о других услугах, предоставленных ею прошлой ночью. Это было прелестно… совершенно прелестно. Но сегодня он чувствовал, что она ему надоела — как и брюнетка, чье имя он не мог сейчас вспомнить, и рыжекудрые двойняшки, и…

Дэндор протяжно зевнул. Проклятье! Почему они все так благоговеют перед ним и всегда стремятся доставить удовольствие? Они ведут себя так, подумал он с кривой усмешкой, что их можно принять за фантазию, сотворенную его воображением — или, скорее, созданную с помощью Имиджикона, величайшего изобретения человечества. Эта мысль показалась ему забавной, и он едва не расхохотался.

— Не правда ли, это чудесно выглядит? — с гордостью заявила Сесили, откинувшись назад, чтобы полюбоваться его законченным педикюром.

Дэндор бросил взгляд на десять сверкающих объектов, венчающих его пальцы, и скорчил гримасу. Ничего глупее он не мог себе представить. Его раздражение усилилось, когда Сесили наклонилась и стала покрывать страстными поцелуями его правую ногу.

— О Дэндор! — промурлыкала она. — Как я тебя люблю! Дэндор подавил желание отвесить хороший пинок по круглому маленькому задику Сесили с помощью той самой ноги, на которую она изливала свою нежность. Он справился с искушением, потому что даже в подобные моменты, когда его жизнь с этими женщинами начинала казаться ему нереальной, он старался быть добрым к ним. Хотя их преклонение и обожание надоели ему до смерти, он все же старался быть добрым.

Итак, вместо того, чтобы пнуть Сесили, он только зевнул.

Эффект был почти таким же. Голубые глаза Сесили расширились от страха; брюнетка тоже подняла встревоженный взгляд от кисти винограда, которую она очищала.

— Ты… ты собираешься покинуть нас? — прошептала Сесили дрожащими губами.

Он снова зевнул и небрежно погладил ее златокудрую головку:

— Совсем ненадолго, дорогая.

— О Дэндор! — жалобно простонала брюнетка. — Ты разлюбил нас?

— Нет, конечно, но…

— Дэндор, пожалуйста, не уходи, — просила Сесили, вцепившись в его ногу. — Мы сделаем все, чтобы ты был счастлив!

— Я знаю, — сказал он, отбирая свою ногу и потягиваясь. — Вы обе очень милы. Но иногда я ощущаю тягу к…

— Прошу тебя, останься, — умоляла брюнетка, падая у его ног. — Мы устроим вечеринку с шампанским. Мы сделаем все, что ты пожелаешь. Мы возьмем еще девушек… Я буду танцевать для тебя…

— Я очень сожалею, Дафна, — сказал он, вспомнив наконец ее имя, — но все эти девушки начинают казаться мне какими-то нереальными… И когда такое происходит, я должен идти.

— Но… — Сесили зарыдала так бурно, что едва могла говорить, — когда ты покидаешь нас… это все равно… как будто… нас выключили из жизни…

Ее слова несколько его опечалили, потому что в определенном смысле это соответствовало истине. Когда он уходил, он как будто бы отключал их. Но было ли это правдой или нет, он не мог ничего с этим поделать; сейчас он чувствовал непреодолимую тягу к другому миру.

Он бросил последний взгляд на потрясающую роскошь своего величественного дворца, на своих прекрасных женщин, на теплое солнце, светящее сквозь окна, — и затем ушел.