Читаем Места полностью

Влияние Беляева распространяется далеко за его пределы, достигая на севере, например, таких удаленных поселений, как Бутово. Само Беляево укладывается вдоль силовых линий вторжения эманаций южных эонов в северные, что проявляется в набегах мощных сухих ветров, порой выжигающих все на своем пути. Тогда по глубоким развалам и лощинам между дышащими и переползающими барханами бредут редкие группки людей. Грубая ткань защищает их от острого секущего, просекающего до костей, острого, проходящего насквозь и улетающего, уносящего мелкую остаточную пыль слабых организмов, алмазного песка. Проплывая мимо моего седьмого этажа, они вскидывают бурые кровоточащие лица и взглядом вопрошают:

Однако же потом, уже в другие времена мимо моего же балкона на ул. Волгина по праздникам проплывают веселящиеся толпы.

Они минуют высотное общежитие Медицинского института, таинственную Высшую школу милиции, и не менее, а, может быть, и даже более таинственный институт им. Шемякина (но не того художника, а настоящего, знаменитого Шемякина). Они минуют роскошный комплекс магазинов, расположенный в первом этаже девятиэтажного жилого дома № 25 кор. 1. И тут им открывается вид на мой балкон седьмого этажа дома № 25 кор. 2, где я стою в легкой белой шелковой рубашке с распахнутым воротом, приветствуя их. Рядом со мной в белом же платье жена. Местный ветер треплет ее светлые волосы и подол платья. Люди кричат, выкликая приветствия и лозунги независимости Беляево. Надо сказать, регулярно в течение многих лет целые депутации приходят ко мне и просят принять титул герцога Беляевско-Богородского со всеми вытекающими из этого политическими и социальными последствиями, с признанием полного и неделимого суверенитета нашей славной земли Беляево. И она, поверьте, достойна этого.

Во все времена в ней проживали непоследние, неординарные, а порой и просто выдающиеся люди. Вот они, родные и милые — Аверинцев, пока не съехал в Вену, Гройс, пока не съехал в Кельн, Парщиков, пока в тот же Кельн не съехал, Ерофеев, пока не съехал под руку центральных властей на Плющиху. Съехал отсюда и Попов. И Янкилевский, но в Париж. И Ростропович, и Рушди. Но еще живут Кибиров и Сорокин. Но съехали Кабаков с Булатовым. Но еще живут Инсайтбаталло и Стайнломато. Но съехали Шнитке, Пярт и Канчели.

И в том, что они обращаются ко мне, нет ничего необычного. Я ведь из пионеров последнего заселения этих мест, когда вокруг не было еще ни метро, ни строений, и только высился наш одинокий белый блочный сиротливый домик. Трава, колышимая ветром, подбегала к самому подъезду. Помню, жена не решалась выходить из дома одна, даже опаздывая на работу, из-за коров, вплотную подходившим к входной двери и бодавших ее слоистыми рогами. Я выходил, отгонял их, провожал жену до дальнего единственного автобуса и шел гулять с сыном в брошеные яблоневые и вишневые сады, зацветавшие о ту пору первыми яркими белыми вспышками. Тогда еще попадались и следы диких зверей и древних неистерзанных захоронений. А то вспыхивало вдруг дикое почти первобытное пламя вдоль Калужского шоссе. Когда я подспевал, от только что стоявших деревянных домов оставался один пепел, а пламя, гудя и торжествуя, уходило вглубь Москвы, уничтожая все на своем пути. И уже из центра доносился только мутящий тошнотворный запах гари. И тишина. Великая страшная тишина. С вершины Беляево мы месяцами следили медленно, как бы нехотя заселявшийся и отстраивающийся город, заново присваивающий себе имя Москва. Но речь не об этом.

Депутации же продолжают прибывать и, не отступая от своих просьб и пожеланий, теперь уже прямо бросают мне в лицо:

Но вы сами рассудите, какие же деньги надо вложить, народные деньги, в сооружение контрольно-пропускных пунктов и обустройство границы, на всеобщую паспортизацию и перепись, на прописку и выселение неместных. Вы только представьте себе размер гуманитарной катастрофы! Почему должны страдать простые люди? Нет, пока к нашим границам не подтянуты танки и самоходные орудия, я не стану предпринимать никаких резких шагов. —