Читаем Меморандум полностью

Выходишь из прохладного павильона, а здесь уже солнышко жарит, духота поднимается от раскаленного асфальта и голова кружится от густых запахов еды. От тяжелой покупательной работы у тебя живот набит пробами колхозной продукции, руки оттягивают тяжелые сумки, а глаза ищут какую-нибудь вареничную, чебуречную, шашлычную, чтобы в прохладе отдохнуть. Приземляешься в вареничной, берешь по одному варенику с ладонь: с мясом, картошкой, капустой, вишней, черешней и «абрикосой». Запиваешь компотиком, отец — вином. Всё, «закупились» под завязку! Есть, чем друзей угостить. Плетёмся «до дому, ой, щоб тильки донэсты тай нэ впасты»…

А парки культуры и отдыха! Что же ты, Юр, мне не напомнишь о парках — это же отдельная тема! Там же с мая по октябрь работал летний цирк, трижды менялся репертуар, приезжали циркачи со всего Советского Союза. Там же клоуны, фокусники, гимнастки, наездники на лошадях дивной красоты и грации, а во втором отделении — хищные зверюги и укротители с наганами на поясе, и пожарные с брандспойтами наготове. А знаешь, однажды я с отцом проехал весь проспект Ленина в трамвае на коленях Ирины Бугримовой — она была первой женщиной-укротительницей львов. Отец уступил ей место, она увидела меня: «Ах, какой хороший мальчик!», посадила на колени и давай тискать и чмокать в макушку.

Так, что там еще «вкусненького» было, в парках? Ну, конечно, огромное колесо обозрения высотой с десятиэтажный дом с кабинками, которые раскачивались и скрипели на ветру — страшно было на высоте и очень интересно! А комнаты смеха с кривыми зеркалами, а качели, карусели большие и маленькие, а сцена зеленого театра с певцами, актерами, юмористами; конечно еще танцплощадка с оркестром и танцующие вальс празднично одетые девушки с парнями; а тот аттракцион, где бьют молотом по наковальне, и фишка взлетает вверх; а еще у сталеваров был свой аттракцион: они забирались подальше в лес, крепко выпивали, раздевались до трусов и боролись, дрались иногда до крови, а милиция к ним никогда не подходила, они были вроде касты неприкасаемых.

Но самое большое богатство моего детства были, конечно, старушки, которые пережили войну. Господи, какими же они были смиренными, добрыми, гостеприимными! Они всегда перво-наперво сажали за стол и кормили борщом, ну таким вкусным! Они сами пекли хлеб, знаешь, такой пышный, душистый, с хрустящей корочкой. И ни слова ропота, никаких обвинений — одна любовь, тихая, материнская, ласковая. Юра, это были живые святые, понимаешь! Вот сейчас приедем, наверное, их уж не будет… среди живых.

Помнится, смотрел я на такую старуху, на ее смущенные глаза, большие трудовые руки, сухонькую сгорбленную спину, а в голове так и стучало: это горе войны их так смирило. Ты понимаешь, Юра, вот мы сейчас опять в гордость впадаем, всё чего-то своего ищем: карьеры, власти, денег, удовольствий, развлечений. Выходит, что мы плодим зло. А как Бог за наше зло нас наказывает? А как обычно уже сто раз наказывал: война, кровь, голод, холод. Получается, мы сейчас сами на свои головы накликаем беду. Чтобы через горе вернуться в то самое состояние кроткой любви, которым жили эти послевоенные старухи. Как я их любил, Юрка! Святые…

И вот на вокзале встречает нас постаревший коллега отца, Николай Евгеньевич, в плаще «болонья» из шестидесятых. «Мои друзья хоть не в «болоньи», зато не тащут из семьи…», — вспомнилось из Высоцкого. От старика исходило дружеское тепло. Чуть позже я пойму, что дядя Коля — единственный мужчина в городе, от которого я уловил это весьма приятное излучение.

Вот он везет нас на троллейбусе в строительное управление. Выйдя из троллейбуса, через путаницу трамвайных путей мы направились к двухэтажному сине-белому зданию строительного управления. От асфальта, от шпал поднимались горячие нефтяные испарения, солнце жгло ослепительными лучами, от заводских труб неподалеку веяло сладковатым рыжеватым дымом — всё это опьянило, горло сдавил спазм, затошнило… Как они тут выживают? Но вдруг включились резервы организма, в голове прояснилось, память выплеснула наружу череду воспоминаний.

Мне двенадцать лет, рано утром затрещал телефон, отец в приказном порядке попросил немедленно привезти ему на работу справочник. Я завернул книгу в газету, выбежал из дома, сел на трамвай и доехал до этого самого пятачка, где сплелись рельсы, нефтяные испарения, дым заводских труб, жара и какофония звуков: скрежет стальных колес по ржавым рельсам, гудки автомобилей, шорох автомобильных шин, прерывистые звонки трамваев, заводской шум и — веселая песенка, звучавшая повсюду и тогда и сейчас.