Читаем Мазарини полностью

В целом первый министр Франции был удовлетворен устройством своих итальянских родственников. Он был бы еще более доволен, если бы смог спустя полстолетия после смерти спуститься на грешную землю и порадоваться успехам на политическом и военном поприще одного из своих внучатых племянников.

Как уже упоминалось, Олимпия Манчини стала женой виконта Эжена Мориса де Суассона. Он был сыном Томаса Франциска, князя Кариньянского, ставшего родоначальником Савойско-Кариньянского дома, и Марии де Бурбон-Суассон. В 1663 году Олимпия родила единственного сына Евгения, который носил титул принца Савойского. Честолюбивый принц Евгений не ужился с Людовиком XIV при французском дворе и в молодом возрасте с большими приключениями бежал в Вену к императору Леопольду I. Он прославился на службе императоров Священной Римской империи как талантливейший полководец времен войны за испанское наследство (1701—1714) и весьма способный государственный деятель.

А что же родители Джулио? О судьбе его матери Гортензии мы упоминали еще в первой главе книги. Что же касается Пьетро Мазарини, то, когда он в 1644 году овдовел, его дети, жившие в Риме, решили его снова женить под предлогом продолжения рода. В 1645 году молодая и высокородная принцесса Орсини, бывшая в долгу, как в шелку, приняла предложение еще вполне здорового, несмотря на возраст, Пьетро. Но, скорее всего, ей льстила мысль стать мачехой великого министра Франции. Несмотря на возложенные на него надежды, семидесятилетний родитель Джулио не произвел на свет новых Мазарини ив 1654 году умер во дворце своего сына, оставив после себя большие долги. Джулио похоронил отца в недавно реставрированной им приходской церкви Святых Винцента и Анастасия в Риме, прямо напротив фонтана Треви. Там и сегодня можно увидеть его имя и герб.

Кардинал нежно любил свою французскую семью, состоявшую только из двух человек – Анны Австрийской и Людовика. Анна и король отождествляли для него в своем лице Французское королевство, и поэтому неудивительно даже с психологической точки зрения, что Мазарини привязался к Франции всей душой и ревностно защищал ее интересы. Ведь это были прежде всего интересы любимых им людей.

Королева являлась его возлюбленной, повелительницей, другом и советником в одном лице. Их спальни и кабинеты находились рядом: всегда существовала возможность срочно посоветоваться, поделиться своими трудностями и новыми идеями да и просто поговорить. Некоторые историки считают, что они сходились в силу разницы темпераментов, что обеспечивало их постоянное партнерство в управлении государством. Но все же представляется куда более вероятным сходство, чем разница темпераментов испанки и итальянца.

Другое дело – манеры и аристократизм в поведении. Несмотря на природные манеры Джулио, определенная разница некоторое время существовала. Ведь придворное общество диктует свой стиль. Но и эта разница нередко была необходимой. Мазарини своим терпением и умением лавировать часто сглаживал острые углы во время переговоров королевы с представителями Парижского парламента и принцев во время Фронды. Анна же незаметно отвлекала внимание от кардинала, когда тот допускал огрехи в поведении при дворе. После она ненавязчиво и безобидно говорила ему об этом, и Джулио все понимал и запоминал.

Их любовь оказалась долгой и прочной. Она выжила и укрепилась, несмотря на гонения, попытки разлучить их и высмеивания даже со стороны друзей. Лучшая подруга Анны госпожа де Шеврез, когда-то одобрявшая ее связь с герцогом Бекингемом, к роману с Мазарини относилась отрицательно. Вот как вспоминает об этом кардинал де Рец: «Королева вначале держалась так скрытно, что герцогиня ничего не могла у нее выведать; позднее… герцогиня стала замечать, что иногда та держится с кардиналом почти так, как когда-то с Бекингемом, но иногда герцогине бросались в глаза другие приметы, наводившие на мысль, что их связывает лишь близость духовная; одной из главных таких примет было обхождение кардинала с королевой, отнюдь не учтивое и даже грубое». «Впрочем, сколько я знаю королеву, – прибавила госпожа де Шеврез, – это может доказывать и обратное. Бекингем говорил мне когда-то, что любил в своей жизни трех королев и всем трем принужден был не раз задавать таску, вот почему я не знаю, что и думать». Все это преподносилось с большой иронией.