Читаем Материалы биографии полностью

На протяжении двух недель, в утренние часы Самуил приходил к Эдику в госпиталь, а Жиль записывал в течение часа или двух их разговор. Говорить Эдику было трудно, рак из легких перемещался в бронхи. Порой он терял голос, однако энергия духа не оставляла его.

Самуил Аккерман:

Какова была реакция французов и русских художников на вашем первом вернисаже в Париже в 1988 году?

Эдик Штейнберг:

Я думаю, реакция была негативной, потому что там не было никакого протеста, никакой социологии, никакой политики. Выставка была нейтральной по своей идеологии. Так что русские художники абсолютно ею не заинтересовались. В ней не было актуальности и не было никакой моды.

Галина Маневич:

Через несколько дней после нашего приезда в Париж Мириам, директор галереи Клода Бернара, рассказала нам, что Дэвид Хокни посетил выставку Эдика и она ему очень понравилась. Но в то время мы не знали, кто такой Хокни. И только потом поняли, как важна была для Клода оценка этого знаменитого художника.

Самуил Аккерман:

Я видел все ваши выставки, но эта показалась мне наиболее сильной – в то время ваши геометрические формы были насыщены печалью и страданием. Это присуще русскому искусству в целом?

Эдик Штейнберг:

Если хотите, то это мой персональный взгляд на русскую культуру и на мою биографию. Я восстанавливал прерванную традицию русского авангарда, который большевики уничтожили, а потом авангард стали уничтожать современные торговцы искусством. Это попытка все это связать. Но встреча с Европой – это уже нечто другое.

Самуил Аккерман:

Я помню, что на следующей выставке у вас было несколько работ, посвященных Блезу Паскалю.

Эдик Штейнберг:

Это неудивительно. Для меня картина есть дневник, где я пытаюсь связать время, старое и новое, и мои впечатления. Поэтому это, видимо, была странная выставка со странной геометрией.

Самуил Аккерман:

Как вы относитесь к Парижу?

Эдик Штейнберг:

Я был поражен его камерностью. Я люблю камерность и почувствовал здесь свою свободу. Конечно, не коллективную свободу, а персональную свободу. Я был воспитан в камерности, и в Москве я был чужой, а здесь тем более чужой, хотя меня французское пространство приняло – через галерею, с которой я работал. Поэтому я могу сказать, что я начал любить Париж после третьего заезда, когда я смог купить себе мастерскую, заработав здесь деньги. И оказался парижанином. Как ни странно. Но и сегодня мое впечатление о Париже мало изменилось с той первой встречи. Я, как был, так и остался чужим. Единственное, что теперь меня знают на моей улице. Мой Париж – это моя улица. А с другой стороны, Россию я потерял, она для меня ушла с этой новой историей, потому что теперь это другая Россия, а Россия, которую я люблю, – это кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Я был воспитан в России на хороших книгах, ко мне попадало много материалов по первой эмиграции от западных дипломатов и журналистов. Это были и поруганная русская философия, и забытая литература. Вот почему, когда я сюда приехал, я побежал на Сен-Женевьев-де-Буа и на Монпарнас – просто поздороваться с людьми, которых я любил. Я не люблю современность – болтовню и безответственность или националистическую глупость.

Самуил Аккерман:

Ваша мастерская находится рядом с отелем «Истрия», где когда-то останавливались русские писатели.

Эдик Штейнберг:

Конечно, в мире все не случайно. И то, что я попал в свободную страну, тоже не случайно. И то, как я впервые попал на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, и в Богословский институт Сент-Сержа, и собор на Дарю. История первой иммиграции для меня дороже, чем сегодняшняя. Это я открыто говорю, потому что у нее совсем другой язык, язык России. Ведь я приехал из Советского Союза, где был советский язык. И как я должен был воспринимать Париж? Когда я приехал, здесь везде расклеивали портреты Ельцина с гвоздиками, и я не знал, куда я попал.

Самуил Аккерман:

Тогда его книга вышла в Париже.

Эдик Штейнберг:

Да не в этом дело. Я подумал, что скоро конец и Парижу моему, ведь он стал моим Парижем. А что еще я могу вспомнить, это надо 20 лет вспоминать, с кем я познакомился, где я был. А что касается моего творчества, то я всем говорил и говорю: я пишу картины для себя, а не для других. У меня аудитории нет и не будет. Той, о которой все думают. В последнем интервью в Москве я сказал: «Не думайте, что у меня какой-то заказчик есть в Париже. У меня его нет».

Самуил Аккерман:

Какое впечатление на вас произвели парижские кафе?

Эдик Штейнберг: