Читаем Материалы биографии полностью

Прежде всего, надо сказать, что Таруса – это город 101‐го километра. Туда стали возвращаться многие представители интеллигенции. Во-вторых, Таруса имеет традицию – оттуда и Марина Цветаева, и отец Цветаевой, и дедушка Цветаевой. Таруса имеет генетический культурный код, как во Франции был Барбизон, откуда вышло много художников. Вопрос в том, что я попал в невероятно интеллектуальную среду. Нужно было только это все усвоить, и слава Богу, что я был человек неподготовленный, неиспорченный и воспринимал все как ребенок. И он, Боря Свешников, и вся эта интеллектуальная среда заложили во мне… Все эти разговоры, диспуты про Маяковского, про Мандельштама, про Бердяева – об этом говорили. Тогда можно было более-менее спокойно говорить, потому что сталинский режим кончился и люди освободились хотя бы в слове. С другой стороны, многое было в самиздате, в том числе рукописи Волошина, и папа много рассказывал про Волошина, Арсения Тарковского, Эдуарда Багрицкого и т.п. Что касается Константина Георгиевича Паустовского, то он был миф, классик современной литературы, которого заметил в свое время еще Бунин. Потом, это был незаурядный, добрый человек. И он привез в Тарусу своих учеников, и все они там находились, встречались, пели. И я тоже там находился и слушал все огромными ушами. Это было влияние на меня, но папа влиял на всех – и на Паустовского в том числе. Он был действительно во главе всего этого движения. Можно ли назвать это «Тарусскими страницами»? Он был негласный генерал.

Вадим Перельмутер:

Это духовная сторона жизни. Когда Левик на 60-летии Аркадия Штейнберга читал поздравление, то там шло большое перечисление «яхты, рыбалка… а в свободное время переводы». Это была шутка, но он имел в виду невероятную жадность ко всем видам деятельности. Расскажи об этой стороне жизни.

Эдик Штейнберг:

То, что Левик сказал, – это резон. Папа больше увлекался пейзажем, и все, что творится на пейзаже: рыбалка, яхты, выпивание, общение с простыми людьми. Для него не было разницы между интеллектуалами и простыми людьми – может, он из лагеря это притащил, – даже больше симпатии у него было к простым людям. Он с ними лучше находил контакт. И, конечно, он был великолепный рыбак, он перенес свой артистизм на это занятие. Рыбак, по Платону, – это художество из художеств. Плюс ко всему он сделал в Тарусе первый парус, построил яхту и стал кататься на этой яхте. Ее делал какой-то плотник в Тарусе под его руководством. Яхта была под мотором, а парус сшила моя мама – эта была огромная ткань из 20 простыней. В один прекрасный день он посадил туда кучу народа, и, конечно, яхта перевернулась, и на этом все занятие закончилось. Слава богу, что никто не утонул. Потом, у него было большое чувство юмора. Он был бард, пел лагерные и одесские песни. Когда он читал стихи, и не только свои, это было замечательно артистично и незабываемо. К сожалению, у меня все эти пленки украли, и у меня ничего не осталось. Было бы неплохо все это найти и показать.

Вадим Перельмутер:

В твоем выборе направления, пространства какова его роль?

Эдик Штейнберг:

Начнем с того, что он меня научил, что искусство – это не просто рисование, это нечто абстрактное – жест, интеллектуальное сознание, сохранение дерзости. При этом он приучал меня к классике, требовал, чтобы я работал с натуры. Например, я через него очень люблю малых голландцев, английское искусство, в основном пейзажи. Я рисовал как бы через этот указатель. Потом, конечно, было немного и контр – каждый имеет право на свое мнение: меня заинтересовал авангард, о котором он, кстати, тоже взахлеб говорил, но он предпочитал Филонова супрематизму, и ему не очень понятно все это было. Он никогда ничего не запрещал, он говорил, например, что Сезанн – это научный сотрудник, еще что-то в этом роде. Но я все-таки уже без папы изучал и философию, и историю искусства, и все, что с этим связано, но выбор, первый жест был, конечно, от него, эта прививка честности по отношению к себе, по отношению к культуре. Он очень много говорил о XIX веке, Серебряный век был для него очень серьезным аспектом его сознания. Но вопрос в том, что он был все-таки воспитан как художник в советское время. К сожалению, это так.

Вадим Перельмутер:

Каково его отношение к тому, что из тебя получилось?

Эдик Штейнберг:

Меня он оценивал и как сына, и как состоявшегося художника. Он понимал, что эта ветвь авангарда идет совсем в другую сторону, как водораздел между названиями Советский Союз и Россия. Тут есть очень большая стена – что такое культура России, что такое советская культура. Хотя тот же Филонов и авангард были осоветчены, пяточкой они стояли в XIX веке. Филонов – это Евразия, Малевич – это русская душа, хотя он и европеец.

Вадим Перельмутер: