Читаем Материалы биографии полностью

Ротко расписал экуменическую часовню. У русских художник – это жертва. В этом разница. Об этом говорил еще Мандельштам. Это видно у Ротко. Особенно в его последних вещах перед смертью, их без слез смотреть нельзя. Причем это абстракции. Вот тут и есть правда жизни – экзистенциальное проживание смерти.

Самуил Аккерман:

Он противился, чтобы его называли абстрактным художником. Он больше говорил о реальности.

Эдик Штейнберг:

Да, это другая реальность. Он хотел выйти за пределы искусства как такового, а слово «абстракция» ставит в рамки. А второе – я сразу вижу, где выставляются русские, а где европейцы. Судьба Ротко – это символ трагедии творчества в современном пространстве культуры.

Самуил Аккерман:

Он себя связывал с древними греками по мироощущению. Чувствуется присутствие его интимного отношения к Богу.

Эдик Штейнберг:

И у меня есть две картины, посвященные Ротко. Клод одну продал кому-то из русских коллекционеров. Хорошо, что она приехала в Россию.

Самуил Аккерман:

Достоевский говорил, что «красота спасет мир».

Эдик Штейнберг:

Достоевский тоже мог ошибаться. А кто так думает, те слишком наивны. Потому что, если нас не спас Спаситель, которого распяли… И сейчас каждый день все на Него плюют и продолжают распинать. Может ли нас спасти красота в искусстве? А что на родине Спасителя, в Израиле, делается? При чем тут метафизика и история, государство и политика? Это две разные площадки.

Но, может быть, в том пространстве эсхатологии, в котором существовала русская поэзия и философия начала XX века и которое прогнозируется впереди. Красота действительно спасет мир. Видимо, это сознание и коренится в моих композициях.

Самуил Аккерман:

Нет четкого понимания, где религия, где искусство, а где политика и что такое свобода. Отсюда и смута.

Эдик Штейнберг:

Я вырос в стране, где был сплошной радикализм. Когда забирали моего папу, комнату опечатали, тогда нас всех перевели в полуподвал. Хотя люди ни в чем не были виноваты. А сейчас такое ощущение, что русский народ все продолжает свое нищенское полуподвальное существование. Вот вам и правда жизни. Другие хотят на этой правде заработать аплодисменты. Дьявол поймал всех на крючок технологии и свободы.

Самуил Аккерман:

Вы видели выставку Джакометти в Центре Помпиду. У него все оголено. Израненные формы. Есть ли общее между оголенностью его работ и вашими работами, где белое – это снятие всех одежд?

Эдик Штейнберг:

Я думаю, что это правда, но я это делаю не специально. Я специально ничего не делаю. У меня есть цикл картин – «Деревенская серия», где слои с истории как бы сняты. Я нашел такой ход конем. Когда ты в церковь приходишь и подаешь поминальную записку об упокоении твоих близких, то пишешь их имена. Я на этом ритуальном жесте сделал свою серию. Одна картина была выставлена в Барселоне по случаю 20-й годовщины Чернобыля. Эта картина из «Деревенской серии». Называлась она «Живые и мертвые». Я приехал тогда в деревню и увидел, что вся деревня вымерла. Для меня это было тогда шоком. Я начал эту серию и не мог оторваться. Она продиктована моей жизнью в деревне, где я провел 20 лет. Но это мало кто видит. В семи европейских музеях выставлены были эти картины.

Но когда появилcя к этим картинам коммерческий интерес, я перестал их продолжать. Для меня это памятные воспоминания о деревне.

Самуил Аккерман:

Есть связь между «Идущим человеком» Джакометти, который ищет себя, и персонажами ваших картин-полиптихов. Вы им даже имена даете.

Эдик Штейнберг:

Это настоящие имена людей, среди которых я жил. Вопрос в том, что искусство или, точнее, произведения искусства вообще друг друга дополняют. Одна картина не может существовать в мире. К Леонардо да Винчи можно приписать много того, что там есть и чего там нет, что и делают многие современные художники, не желая оставить Мону Лизу в покое.

Самуил Аккерман:

В вашем «Деревенском цикле» поднято то, что важно для русского искусства, – многоголосие. Каждая картина имеет свой голос, это создает хор.

Эдик Штейнберг:

Но я эту тему с 1987 года редко повторял. Сейчас ею вновь заинтересовались. А у меня только часть ее продана в Музей Людвига в Кельне, и Третьяковская галерея хочет делать вечер с «Деревенской серией».

Самуил Аккерман:

Там есть супрематические формы и диалоги с персонами. Это космос. Именно сейчас очень важно вернуться к этой проблеме.

Эдик Штейнберг:

Я не стесняюсь говорить о том, что я почвенник, и не позволю над этим смеяться. Я прожил в такой стране, что заниматься модной ныне «правдой жизни» я не умею, а искусство – от слова «искусственный» и по своей природе символично. Но навязывать свои какие-то «ячества» для меня смешно, потому что вся наша история – это сплошная трагедия без катарсиса.

Самуил Аккерман:

В этой серии вы как художник себя отстраняете. Но прошло уже 25 лет. И сейчас это высвобожденное место, эта пустота возвращает нас к этому диалогу.

Эдик Штейнберг: