Читаем Материалы биографии полностью

Не забывайте, что Клод открыл для Парижа Бэкона, выставлял Джакометти, выставлял графику Кандинского. Никто ведь не помнит об этом. Сейчас эта галерея уже не имеет того значения. Но в ней есть твердость. Как-то Клод сказал: «Она стала маленькая», но показал кулак. Так я работаю уже столько лет с ним и доволен. Он мне дает жить экономически, и плюс – мы друзья. Он был вчера у меня и принес цветы. Я его высоко ценю. Таких галеристов сейчас практически нет. Например, он учился в Консерватории. Он дружил с замечательным русским пианистом Святославом Рихтером. Когда я с ним встретился в моей мастерской в Москве, то задал ему вопрос: «Что ты ходишь по русским подвалам? Что, в Европе художников нет?» Он мне ответил: «Сегодня Париж мертв». Я думал, что Париж – это город для людей и артистов. Раньше здесь жили гении. Париж как бы задавал тон всему, лидировал в мире, создал интернациональный язык Парижа, и он подчинил себе другие географии. И я тоже в какой-то степени ему подчинился, и для меня теперь он стал тоже хозяином, а я – слугой этого города. Я исправно плачу налоги и разнообразные страховки. Но когда я здесь уже пожил – я ведь здесь прожил 20 лет, – то понял, что в словах Клода была правда, что это уже мертвый город для искусства. Конечно, здесь есть внешняя свобода, но по сути абсолютно все запрограммировано, кругом коммерция. А король-то голый.

Самуил Аккерман:

Но такие же были впечатления у Достоевского от Парижа в XIX веке.

Эдик Штейнберг:

Но здесь огромную культуру создала первая русская эмиграция. Тут было много артистов из Восточной Европы, которые вышли на мировой уровень.

Самуил Аккерман:

В Париже жил и много работал Серж Поляков. Это уникальное явление европейского искусства.

Эдик Штейнберг:

Это классика, ну, что мы это обсуждаем. Тут было очень много прекрасных русских художников. Мой приятель-коллекционер в Москве сейчас много скупает их работ. Поляков был одним из них. Были четыре такие личности – де Сталь, Поляков, Шаршун и Ланской, которые прошли европейскую школу. И, конечно, это корни русские. Я даже спорил с Булатовым. Я считаю, что здесь важны русские корни. Я считаю, что русские художники генетически талантливы. Поляков – очень важный художник. Мне о нем много рассказывал Клод. Поляковы – это была целая большая семья. И цыгане русские там были.

Это гитарная игра. Не Баха он слушал, а гитару. Замечательные вещи. Я видел давно его большую выставку, потом маленькую, но с огромными картинами в галерее Празан. Я зашел в эту галерею, и мы спросили, как выставка проходит: не с художественной стороны, а с коммерческой. Я уверен был, что русские покупают. А хозяин ответил: «Какие русские? Русские покупают совсем другое искусство. Это французы купили».

А сейчас здесь откровений нет, я так считаю. То, что я в 90-х годах видел на FIAC, – это было смехотворно, потому что мощная волна американского сознания сюда включилась, и все захлестнула собой, и подавила эстетический и психологический персонализм французов. Все бегут в Париж. Я тоже привык к нему, это мой город, но это не Мекка для искусства.

Самуил Аккерман:

Я помню, мы вместе были на выставке скульптуры Пикассо в Центре Помпиду.

Эдик Штейнберг:

Да, в Париже проходит много замечательных, незабываемых выставок авангарда, но не современного, а довоенного и послевоенного. Это классический модерн, и таких выставок, как в Париже, я нигде больше не видел. То есть я видел здесь то, что в России увидел бы только в репродукциях. Но настоящее искусство не передаваемо печатью. Выставки «Пикассо-скульптор», ретроспектива Марка Ротко, Николя де Сталя, Нольде, Василия Кандинского и многих других – это потрясающие события.

Самуил Аккерман:

Ваше мнение о Пикассо? Вы говорите, что пытаетесь восстановить связь с авангардом начала ХХ века, а Пикассо пытался связать этнические культуры, африканскую, например, с культурой Европы. В этом смысле выставка была интересна. Это все почувствовали.

Эдик Штейнберг:

Пикассо был большим персоналистом. Его великое Я, и, что бы он ни делал, все это остается Пикассо. Пикассо оказал огромное влияние на Татлина. И вообще есть связь его с русским авангардом. И у Малевича тоже было влияние Европы, не надо от этого отпихиваться. В конце жизни Татлин боялся признавать влияние Европы, но в те сталинские годы он мог за это поплатиться. Он был несчастный, одинокий старик и поздно умер, в отличие от Малевича. Такая судьба его. Теперь это известный международный автор, его везде знают. Сейчас прошла его очень хорошая выставка в Москве.

А я опять вспоминаю выставку Ротко в Париже. Раньше я видел его картины и в Америке, и в Германии, но такой большой выставки, как в Париже, я не видел никогда. По картинам видно, что у него есть русские корни.

Самуил Аккерман:

У Ротко есть что-то, что есть в русской душе, в отличие от европейских и американских художников. Состояние истины.

Эдик Штейнберг: