– Это ненадолго, – говорила Таня мужу, – Бекки меняет увлечения как перчатки.

Наступила осень. Нью-йорк прекрасен в сентябре, когда же дело доходит до конца ноября, все ваше восхищение скукоживается как последний листочек на дереве. Ветреные холодные вечера не располагают к прогулкам, пыль носится по широким улицам длинными шлейфами, и самое распрекрасное занятие в этот период – лежать под тёплым шотландским пледом с чашкой горячего чая с каплей виски в нем. Иногда Таня добавляла в напиток немного лимона, как это делала мама в период простуды. И в тот вечер она читала что-то немножко грустное и ждала с работы мужа. Позвонила Ребекка и сказала, что через неделю у одной знакомой в офисе будет кастинг секретарей, так как предыдущая окрутила шефа и уволена по требованию его жены. Подруга обещала сразу же проинформировать Бекки и надеялась, что Таня в её семейном статусе и с её квалификацией подойдёт в самый раз. "И с моей неземной красотой"-, вздохнула Таня. Что-то она себе не очень нравилась в последнее время.

Матвей пришёл поздно, есть ничего не стал, предложил погасить свет и лечь. Голос был какой-то немного странный. То, что она услышала от него, вызвало шок. Муж сказал, что у них намечается длительная командировка, а точнее двухгодичный контракт на работу в Советском Союзе, в Москве. Ему предлагают прекрасные деньги, бесплатный переезд и высокую должность в структуре Госторга СССР, а по возвращению в Америку должность заместителя руководителя Амторга. Ну, пока не совсем намечается, а только предложили. Дали подумать месяц, при согласии он должен будет отработать до весны на своём месте. Сказал, что ждут с супругой, ей тоже подберут достойную службу, если она захочет.

– Представляешь, я смогу съездить в Могилев, а ты, может быть, в Сувалки! Это же рядом! Наше гражданство сохраняется, мы вернёмся обратно и будем воспитывать детей здесь, в свободной стране. И не бойся океана, нам обещают билеты первого класса на пароход.

– Мотя, я ничего не понимаю, мы столько сил потратили, чтобы оказаться здесь, стать гражданами, мы строим свою жизнь в этом городе, и я этому безумно рада. Я не хочу обратно в Европу, тем более в Россию.

– В Советский Союз.

– В какой хочешь союз. Я ненавижу морские путешествия. Я боюсь той новой страны, о которой пишут кошмары все центральные американские газеты. Я не хочу в нищету и голод, которые там царили и вряд ли когда-нибудь кончатся. Я не верю, что там мы получим то, о чем ты мечтаешь, я боюсь, что твой энтузиазм лопнет, как разбитая ваза, а пути назад не будет. Обними меня, родной, и скажи, плиз, что ты ещё подумаешь хорошенько, у тебя есть месяц. И, кстати, имей ввиду возможно у меня будет новая работа через неделю.

Матвей обнял жену и через пару минут спросил:

– А как же и в беде, и в радости?

Татьяна счастливо улыбнулась:

– Во-первых, если быть точным, это цитата не из Торы, во-вторых, я давно решила, за тобой хоть на край света.

Серафима

Серафима вприпрыжку шла с собрания коммунистической ячейки. Она беспричинно улыбалась, вспоминая жаркие споры после доклада о политической обстановке в Средней Азии. Ей была близка эта тема, потому что старший брат Петр, ускакавший из дома делать революцию, в данный момент махал своей шашкой где-то среди барханов. Петька – очень серьёзный и упрямый, вспыльчивый и яростный в своих убеждениях, был всё-таки немного чудиком! Со словами, что Плясов – нереволюционная, несерьёзная фамилия, записался в армию под фамилией деда – Марков. И теперь о комиссаре Маркове не было в Чистополе ни слуху, ни духу.

Серафима не понимала, как это можно отказаться от своей фамилии! Ей лично очень нравилось, как звучит её имя – Симка Плясова, в нем слышалось что-то задорное, весёлое, первомайское. Оно ей очень шло, как и густые золотистые пряди, выглядывающие из-под красной пролетарской косынки, которую она непременно надевала на все собрания и мероприятия их ячейки. Ветерок с реки слегка холодил открытую шею, юбка трепала по голым ногам, сто раз чиненные высокие ботинки помогали держать хороший темп. Она любовалась огненными отблесками заходящего солнца в окошках любимого Чистополя. Какая прекрасная жизнь впереди! А совсем недавно казалось, что глаза вытекут от слез и горя, поразившего семью.