Читаем Лжец полностью

— Можешь взять его себе. Он слишком горазд щелкать зубами. Пусть поищет для обрезания кого-нибудь другого. Так вот, тут своего рода визуальный каламбур — Эрос, выпускающий стрелу вдоль по Шафтсбери-авеню. Понимаешь?

— Так, а чего ж он тогда целится в Нижнюю Риджент-стрит?

— Во время войны его сняли, немного почистили, а дураки, которые ставили его обратно, ни черта ни в чем не смыслили.

— Его неплохо бы почистить еще раз.

— Ну, не знаю. Я думаю, Эрос и должен быть грязным. В греческой легенде, как тебе несомненно извесгно, он влюбился в одну из мелких богинь, в Психею. Что, собственно, означает "Душа". Греки хотели сказать, что, чего бы мы там ни воображали, Любовь тяготеет к Душе, а не к телу; эротическое начало жаждет духовного. Будь Любовь чиста и здорова, Эрос не вожделел бы Психею.

— Он так сюда и смотрит.

— Во всяком случае, его задница.

— Да нет, я про клиента. Во, теперь на меня уставился.

— Уступаю тебе дорогу. Плох тот бордель, в котором слишком много концов. Бери его вместе с моим благословением. Только не приползай потом ко мне с полуоткушенной головкой, вот и все.

— Дам ему минуту, пусть надумает.

— Валяй. А я тем временем поразмыслю над тем, существовала ль когда-либо жизнь более бессмысленная и типичная, нежели та, которую прожил лорд Шафтсбери. Собственного его обожаемого сына убили в итонской школьной драке, а памятник, который воздвигла ему страна, что ни день взирает на детский труд, о самой природе и интенсивности коего граф и помыслить был не способен.

— Все, он на меня точно запал. Еще увидимся. Адриан обронил полено в камин и уставился на пламя. Он пребывал в безопасности, как и всякий другой нормальный человек: настоящий учитель с настоящим именем, настоящими рекомендациями и настоящим опытом работы. Его привели сюда не какие-либо подделки и хитрости — только достоинства. Нет на свете человека, который мог бы вломиться в эту комнату и поволочь его в суд. Он настоящий учитель настоящей школы, по-настоящему ворошащий настоящие угли в безопасной, уютной комнате, столь же настоящей, как зимняя непогода, по-настоящему разгулявшаяся в самом настоящем мире снаружи. У него столько же прав наливать себе на палец десятилетнего виски и попыхивать успокоительной трубочкой, набитой резаным табаком, сколько у любого другого обитателя Англии. Нет уже ни единого взрослого, который обладал бы властью отнять у него бутылку, конфисковать трубку или принудить к заикающимся извинениям.

И все-таки искры, стреляющие в дымоход, говорили ему на неоновом языке Пиккадилли: "Ригли", "Кока", "Тошиба"; а парок над поленьями шипел о ждущей его встрече с идеально продуманным наказанием.

Он знал, что никогда не сможет позвякивать мелочью в кармане или парковать машину, как уверенный в себе взрослый человек, он оставался тем Адрианом, каким был всегда, бросающим виноватый взгляд через украдчивое плечо, живущим в вечном страхе перед взрослым дядей, который вдруг шагнет вперед и ухватит его за ухо.

С другой же стороны, когда он отхлебывал виски, на глаза Адриана не наворачивались слезы и горло не вспоминало о том, что его должно бы было обжечь. Тело бесстыдно приветствовало то, что отвергало когда-то. За завтраком он требовал не рисовых хлопьев и шоколадного масла, но кофе и тостов без масла. И если кофе был подслащенным, Адриан отшатывался от него, точно жеребчик от изгороди под током. Он схрустывал корочки и оставлял мякоть, объедался оливками и отвергал вишни. Но внутренне — оставался все тем же Адрианом, боровшимся с искушением вскочить посреди церковной службы и рявкнуть: "Херня!", принюхивавшимся к собственным ветрам и целыми часами пролистывавшим "Нэшнл джиографик" в надежде увидеть парочку голых тел.

Он вздохнул и вернулся к работе. Пусть Бог беспокоится о том, чем он был и чем не был. А ему еще надо сцену чаепития написать.

Адриан провел за работой не больше десяти минут, когда кто-то вновь стукнул в дверь.

— Если это лица, еще не достигшие тринадцати лет, они получают мое дозволение пойти и утопиться.

Дверь отворилась, в комнату заглянула веселая физиономия.

— Ты как, петушок? Я подумала, может, зайти, поклянчить немного выпивки.

— Экономичная моя, у тебя опять микстура от кашля закончилась?

Она вошла, заглянула ему через плечо.

— Ну, как подвигается?

— Корчи творчества. Нужно, чтобы все были довольны. Для тебя я готовлю роскошную роль.

Она помассировала ему шею.

— На роскошную я согласна.

— О ты, гордая, всхрапывающая красавица, до чего ж я тебя люблю.

То была их приватная шуточка, о которой каким-то образом пронюхали и ученики. Она — его чистокровная кобылка, а он — ее объездчик. Все началось, когда Адриан узнал, что отец ее зарабатывает на жизнь воспитанием беговых лошадей. Она, с ее пышной каштановой гривой и темными глазами, которые выкатывались в поддельной страсти, когда Адриан похлопывал ее по крупу, выглядела точь-в-точь как одна из этих лошадок.