Читаем Лжец полностью

Если тетю Бевинду будет играть Харви-Поттер, следует постараться как-то сохранить его сопрано. Сегодня за завтраком в голосе мальчика обозначился явный надлом, а Бевинда, говорящая тенором, будет похуже, чем совсем ничего. Надо бы поговорить с Клэр, пусть отыщет в прачечной его подштанники и ушьет их, что ли. Все, что угодно, лишь бы притормозить месяца на два естественный ход вещей.

И придется еще как-то уломать Макстеда, единственного из учителей, до сих пор отказывающегося принять участие в постановке.

— Ты можешь гнать меня пинками отсюда до Нориджа, Адриан, но нет на свете человека, который заставит меня напялить шорты.

Основная идея пьесы состояла в том, что мальчики будут играть взрослых: родителей, теток, врачей и школьных учителей, а персонал школы — мальчиков и, что касалось уже экономки, маленькую девочку.

— Ну брось, Оливер, даже Бригадир и тот согласился. Отлично получится.

— Хорошо, но при условии, что ты сможешь в одно слово объяснить мне, чем не хорош "Микадо"[122].

— Нет, этого я не смогу. Сказать ""Микадо" — дерьмо" — уже два слова, а ""Микадо" — полное дерьмо" — так целых три.

— Разумеется, "Микадо" — дерьмо, но дерьмо основательное, крепкое и густое. Твоя же дурацкая пьеска окажется либо дерьмом сухим и рассыпчатым, либо колоссальным разливом дерьма жиденького.

— Послушай, хочешь, я весь триместр буду дежурить за тебя? Как тебе такое предложение?

— Нет уж, ни черта ты за меня дежурить не будешь.

И то сказать, предложение было не из самых умных. Макстедобожалдежурства.

— Ну так, позволь сказать тебе, что ты подлый подонок, и я от души надеюсь, что рано или поздно тебя уличат.

— Уличат? Что значит "уличат"?

— Хе-хе! — произнес Адриан, прекрасно знавший, что каждый человек на свете живет, опасаясь разоблачения.

Однако сдвинуть Макстеда с мертвой точки ему так и не удалось, и это было досадно, поскольку Макстед с его брюшком и лиловатой физиономией выглядел бы в шортах и школьной шапочке просто роскошно. Возможно, Адриану придется самому играть племянника Бевинды. Не лучший выбор актера: по возрасту Адриан все еще был ближе к мальчикам, чем к любому из преподавателей.

Впрочем, это была проблема уютная — в совершенстве подходящая для того, чтобы ее обдумывал мужчина в твидовой куртке, сидящий с хорошей вересковой трубкой в зубах, стаканом "Гленфиддиша" у локтя и метелью за окном в освещенной камином комнате. Чистенькая проблема для чистого человека с чистыми мыслями посреди чистой природы.

Адриан потер пальцами еле приметную щетину на подбородке и погрузился в размышления.

Все кончено. Все неистовство стихло, желания иссякли, жажда утолена, безумие отошло в прошлое.

В следующем триместре будет крикет, тренерство и судейство, преподавание юношам науки обращения с мячом, чтение им же Браунинга и Хини — на лужайке, когда палит солнце и слишком жарко, чтобы проводить уроки под крышей. А остаток лета он проведет, копаясь в Мильтоне, Прусте и Толстом, дабы в октябре оказаться в Кембридже, где он, подобно Кранмеру[123]— только с велосипедом вместо коня, — найдет занятье для ума и бедер. Несколько пристойных друзей, не слишком близких.

— Какого вы мнения об этом малом из вашего колледжа, а, Хили?

— С ним трудно сойтись. Мне-то оннравится, но он так замкнут, так непроницаем.

— Он почему-то обособлен… почти невозмутим. Потом степень бакалавра и возвращение сюда или в другую школу, — может быть, даже в свою. Или же он останется в Кембридже… если получит отличие первого класса.

Все кончено.

Разумеется, он и на миг себе не поверил.

Адриан глянул на свое отражение в оконном стекле.

— Пытаться одурачить меня бессмысленно, Хили, — сказал он, — Адриану всегда известно, когда Адриан врет.

Но Адриан знал и то, что любая ложь Адриана реальна: каждая из них жила, чувствовала и действовала так же полно, как правда другого человека — если за другими числятся какие-либо правды, — и Адриан верил, что, быть может, эта, последняя ложь останется с ним до могилы.

Он смотрел, как за стеклом подрастает нанос снега, а разум его, доехав подземкой до Пиккадилли, уже поднимался наверх по ступенькам станции.

Вот стоит Эрос, мальчик с натянутой для выстрела тетивой, а вот стоит Адриан, школьный учитель в твиде и диагонали, стоит, глядя на мальчика и неспешно покачивая головой.

— Ты, разумеется, знаешь, почему на Пиккадилли поставили Эроса, не так ли? — помнится, спросил он у шестнадцатилетнего отрока, в один июльский вечер разделившего с ним его постоянное место у стены "Лондон Павильона"[124].

— В честь стрип-клуба "Эрос", так, что ли?

— Ну, довольно близко, однако, боюсь, я не вправе с тобой согласиться, так что придется нам рассмотреть этот вопрос подробнее. Эта статуя — часть общей дани графу Шафтсбери: благодарная нация почтила таким образом человека, уничтожившего детский труд. Альфред Гилберт, скульптор, поставил Эроса так, что он целился из лука вдоль Шафтсбери-авеню.

— Да? Ладно, хрен с ним, вон, видишь, там клиент, глазеет на тебя минут уже пять.