Читаем Лжец полностью

— "Они называют это детским увлечением, — начал читать Адриан, — что ж, полагаю, им никогда не узнать, какие чувства наполняют юное сердце. Слова Донни Осмонда, философа и острослова, попадают, как обычно, в самую точку. Как они могут наказывать нас и унижать, когда мы способны испытывать чувства достаточно сильные, чтобы взорвать весь мир? Либо они знают, через что мы проходим, влюбляясь, и тогда их бессердечие, нежелание нас предостеречь, помочь нам пройти через это не заслуживают прощения, — либо они никогда не чувствовали того, что чувствуем мы, и в этом случае мы имеем полное право назвать их мертвецами. У вас все сжимается в животе? Любовь разъедает вас изнутри, верно? Но что она делает с вашим разумом? Она швыряет за борт мешки с песком, чтобы тот воспарил, как воздушный шар. Вы вдруг возноситесь над обыденностью…" Адриан взглянул на Свинку Троттера, который раскачивался взад-вперед, с силой вцепившись в носовой платок, как если б тот был поручнем в кабинке на американских горках.

— По-моему, — сказал Адриан, — это искаженная цитата из "Потерянного уик-энда". Рэй Милланд говорит там о спиртном. Так. Значит, ты… э-э… ты, выходит, влюблен?

Троттер кивнул.

— М-м… в кого-то… кого я знаю? Если не хочешь, не говори.

Адриан разозлился, услышав, как хрипло звучит его голос.

Троттер снова кивнул.

— Это… должно быть, не просто.

— Я не против того, чтобы сказать тебе, — вымолвил Троттер.

Если это Картрайт, убью, подумал Адриан. Убью жирного ублюдка.

— Так кто же он? — спросил Адриан со всей, на какую был способен, небрежностью.

Троттер взглянул ему в лицо.

— Ты, конечно, — сказал он и залился слезами.

Оба неторопливо возвращались в пансион. Адриану до смерти хотелось удрать, оставив Свинку Троттера утопать в соленой ванне его дурацких печалей, но он не мог.

Он не понимал, как ему реагировать. Не знал, как принято вести себя в подобных случаях. В определенном смысле он, наверное, в долгу перед Троттером. Предмету любви надлежит чувствовать себя польщенным, удостоенным чести, облеченным некой ответственностью. Адриан же чувствовал себя оскорбленным, униженным и полным отвращения. Более того, обманутым.

Троттер?

Конечно, и свиньи могут летать. Вот эта, во всяком случае.

Нет, это не то же самое, твердил он себе. Не то, что у меня с Картрайтом. Не может такого быть. Господи, а если бы я признался Картрайту в любви и тот почувствовал себя хотя бы на десятую долю таким же разозленным, как я сейчас?..

— Ничего, все в порядке, — говорил Свинка Троттер, — я знаю, ты ко мне того же не чувствуешь.

"Ты ко мне того же не чувствуешь"? Иисусе!

— Ну, — сказал Адриан, — дело в том, что… понимаешь, это же пройдет, правда?

Как он мог такое сказать? Как мог онсказатьтакое?

— От этого мне не лучше, — вздохнул Троттер.

— Тоже верно, — сказал Адриан.

— Ты не беспокойся. Я тебя донимать не стану. Не стану больше таскаться за тобой и Томом. Я уверен, все будет в порядке.

Ну вот, пожалуйста. Если он так уверен, что "все будет в порядке", так какая же это любовь? Адриан знал, между ним и Картрайтом никогда и ничто "в порядке" не будет.

Это не Любовный Напиток, а так — "пепси".

Они уже приближались к пансиону. Троттер вытер глаза рукавом блейзера.

— Мне очень жаль, — сказал Адриан, — ну, то есть…

— Все нормально, Хили, — отозвался Троттер. — Знаешь, я только хотел еще сказать тебе, что читал "Очный цвет".

— О чем ты?

— Ну, в книге же все пытаются выяснить, кто такой "Очный цвет", и Перси Блэкини сочиняет стишок — тот, который ты недавно прочитал: "Искали там, искали тут, французы все сбивались с ног…"

— И?

Куда это его понесло?

— Но дело в том, — продолжал Троттер, — что как раз Перси Блэкини и был "Очным цветом", верно? Тот, кто сочинил стишок. Вот и все.

IV

На следующее утро Адриан пришел в Капеллу пораньше, что позволило ему усесться за Картрайтом и любоваться красотою его затылка, линией плеч и совершенством ягодиц, напрягавшихся, когда Картрайт склонялся в молитве.

Странная это вещь — красота, странно, как она меняет все в человеке и вокруг него. Блейзер Картрайта далеко превосходил своей красой все прочие блейзеры в Капелле, хоть и был куплен там же, где остальные, в "Горринджиз". Уши его, проглядывавшие из переплетения мягких золотистых волос, состояли, как и любые уши, из кожи, капилляров и мясистых тканей, но никакие иные уши не воспламеняли кровь Адриана, не наполняли его желудок расплавленным свинцом.

Гимном, выбранным на сегодня, был "Златой Иерусалим". Адриан, как обычно, подставлял в него собственные слова:

— О Картрайт дивный, златоглавый, текущий молоком и медом. В сияньи твоей вечной славы как сердце сладкой болью сводит! Я знаю, я прекрасно знаю, как песня радости поется. О, сколь же счастлив будет тот, на коего твой свет прольется…

Сидевший рядом с ним Том услышал, чтоон поет, и пихнул Адриана локтем. Адриан послушно вернулся к тексту, однако на заключительном стихе вновь перешел на собственную версию: