— Мы с вами стоим на распутье, как стояло человечество в те времена, когда только появилось понятие «распутье», — продолжил преподаватель. — Если эта новая концепция (я сейчас не беру во внимание то, что изображено на графике с простыми расходящимися линиями) не будет изобретена, человечество так и останется там, где оно застряло: без всякого выбора, вынужденное принимать действительность такой, какая она есть. Десятки раз в течение тысячелетий мы уже оказывались в такой ситуации именно потому, что человечеству раз за разом не удавалось сгенерировать новую концепцию. Я подозреваю, что мы топчемся на месте, потому что в определенной области не можем никуда продвинуться. Мы даже не в состоянии хоть как-то развить возможность такого продвижения. Необходима совершенно новая концепция, но я даже не представляю, какая.

— Сегодня вечером я ее вам придумаю, — пообещала Ореада.

— Что, опять в аудиторию забрела малышка? — раздраженно произнес профессор. — Ах да, припоминаю. Она постоянно показывает бумагу с подтверждением, что ей якобы двадцать один год. Но эта бумага — чепуха. Ты просто маленькая девочка с детскими мозгами.

— Знаю, — печально кивнула Ореада. — И все же вечером я вам смастерю эту штуку.

— Какую штуку, деточка?

— Новую концепцию. Со всеми символами, которые к ней прилагаются.

— Интересно, из чего же ты ее смастеришь? — в голосе несчастного профессора прозвучало отчаяние.

— Думаю, в основном из железа. То есть, я буду брать все, что есть в кипящих котлах, но предполагаю, что по большей части концепция получится из железа.

— О, Боже мой! — воскликнул преподаватель.

— Какое милое выражение, — заметила Ореада. — А ведь кто-то говорил, что вы неверующий.

— В общем, да, — кашлянул преподаватель, заставив себя обращаться не к Ореаде, а к остальным студентам. — Если взглянуть назад с высоты нашего времени, кажется, что все предельно просто. И это естественно. Вот, например, алфавит. Вроде совсем не сложно, так? Да, мистер Левкович, мне хорошо известно, что существуют шипящие согласные. Немного юмора не повредит. Но алфавит был очень тяжел для человека в те времена, когда мы еще стояли у подножия…

— Еп daktulos, то есть у пальцев ног, так это звучало изначально, — встряла Ореада.

— Успокойся, малышка, — мрачно бросил преподаватель и продолжил: — …когда человечество еще только стояло у подножия горы и опасливо смотрело вверх. Вот тогда было тяжело.

— Да, потому что первые алфавиты ковали из железа, — объяснила Ореада, — и они были и правда тяжелые.

— То же самое и с арифметикой, — отмахнувшись от Ореады, преподаватель глубоко вздохнул. — Сейчас, оглядываясь назад, мы видим арифметику упорядоченной и ясной. Но когда ее не было, а все в ней страшно нуждались, вот тогда было очень тяжело.

— Конечно, ведь первые цифры тоже делали из железа, — прошептала Ореада Селиму. — Не понимаю, почему он так злится, когда я говорю ему про сделанное из железа.

— Характер у него такой, — прошептал Селим в ответ. — Не обращай внимания.

— А теперь давайте подведем итог, — сказал преподаватель. — Если нам не удастся с помощью совершенно новой концепции (даже не представляю, что это может быть) открыть новое измерение и новую символику, то нам, пожалуй, придется прикрыть этот мудреный курс. И точно так же будет покончено с миром. На этой скорбной ноте прощаюсь с вами до завтра.

— Да не волнуйтесь вы так, мистер Железович, — сказала Ореада. — Сегодня вечером все будет сделано.

2