Читаем Ловушка для прототипов. Вокруг Архиерея полностью

Ловушка для прототипов. Вокруг Архиерея

Екатерина Романовна Домбровская-Кожухова

Каково слово?! Скальпелеподобное акцентирование смыслов! Не с кем Чехову было говорит о творчестве, о служении Слову и слову. Но Бог послал встречу с человеком прекрасным и редким — со священником — отцом Сергием Щукиным, вероятнее всего, в самом конце октября — начале ноября 1898 года (сорокоуст по епископу Михаилу был только что завершён). Датировка не столь трудна: при первой встрече Антон Павлович обратил внимание на летнее пальто Щукина и посоветовал начать лечение (а Щукин приехал в Крым лечить болезнь лёгких) с приобретения тёплой одежды. «Шёл, кажется, ноябрь, — вспоминал отец Сергий, — на дворе стоял холод, а пальто было летнее. Чехов удивился. — Слушайте, — сказал он, — так лечиться нельзя, вам надо тёплое пальто».

Отец Сергий в подробностях вспоминал и о том, как Чехов приобрёл этот портрет епископа со старушкой матерью…

Как-то, еще когда жил на даче Иловайской, А. П-ч вернулся из города очень оживленный. Случайно он увидал у фотографа карточку таврического епископа Михаила. Карточка произвела на него впечатление, он купил ее и теперь дома опять рассматривал и показывал ее. Епископ этот (Михаил Грибановский) незадолго до того умер. Это был один из умнейших архиереев наших, с большим характером. Считается он в духовной среде как бы основателем нового, так называемого ученого монашества. Помнится, в речах при его погребении это было высказано всенародно. Во всяком случае, преосвященный Михаил имел большое влияние на многих, и, по слухам, почитатели пророчили его в патриархи русской церкви. Перед тем как приехать в Крым, он жил в Афинах, был там настоятелем нашей посольской церкви. Лично А. П-ч его не знал. Преосвященный Михаил был еще не старый, но жестоко страдавший от чахотки человек (…) Мысль об архиерее, очевидно, стала занимать А. П-ча. — Вот, — сказал он как-то, — прекрасная тема для рассказа.

Что в данном случае для Чехова значило слово «тема» — слово, не случайно употреблённое через сорок пять лет — вслед за батюшкой — и в письме Марии Павловны?

Из записанных далее отцом Сергием слов Антона Павловича следовало, что смысл, который придавал писатель понятию «тема», был ближе к его же определению «фабулы» — то есть к тому, что обозначает лишь внешнюю канву событий. Владыка Михаил служил в посольской церкви… Вот и епископ Пётр у Чехова тоже там служил… Достаточно ли этих фактов (прощание с матерью и служение заграницей), чтобы наглухо присоединить к рассказу и к образу его героя не только факты, но уже и духовную личность епископа Михаила? Неужели Чехов мог мыслить столь однолинейно, приземлённо и рассудочно, как то пытаются ему приписать некоторые литературоведы и критики? Неужели сам он не был в состоянии уловить разности душ и судеб? И вновь ведь ход рассуждений возвращает нас к вопросу о тайне творчества, а с ним и о тайне души человеческой, поскольку поиски ответов погружают нас во всё более закрытые от внешнего мира — миры духовной жизни человека, где царит только Око Божие и куда проникают лишь души, живущие Духом и к тому же сродные ещё и от Бога дарованным талантом творчества. Сможет ли человек, не познавший стихии подлинного художественного творчества в Боге и в Духе (не имитаций, не самовыражений неочищенных от страстей душ — это сфера земного и часто богоборческого искусства, сколь бы искусно оно ни было) — понять суть этого процесса? Никогда. Но всё равно не от своих препарирований не откажется, и будет упорно городить карточные домики своего мёртво-рассудочного и пристрастного дискурса.

«Архиерей служит утреню в великий четверг. Он болен. Церковь полна народом…», — Вспоминал отец Сергий первые слышанные им устные наметки будущего рассказа.

Фабула рассказа — в чеховском понимании[7] — это только каркас и внешние события жизни, её ход. Сюжет — это духовный смысл этого «хода», это тот самый подтекст, о котором и говорил Петер Штайн:

Перейти на страницу: