Читаем Лидина гарь полностью

— Но все же у меня позиция была теперь повыгоднее. Сверху — это не снизу. Всегда защититься можно. Как только костер прогорел, медведь сразу же к моей березе. Обхватил ее в обнимку лапами да и давай трясти. Вот, лешак, как ярился… А я бога молю, чтобы только береза выдержала. Но слышу, где-то в стволе трещит, надламывается. Ну что делать?! Изловчился, да сразу два дула и разрядил ему вдоль спины, так, чтобы побольнее дробью-то пощипало. Он бросился на землю, вопит, катается, шерсть мнет. И рычит, лапой загривок хватает, сердится да неистовствует. «Ну, даст он мне теперь трепку, лекрень его возьми». А потом гляжу, нет, угомонился, потоптался вокруг, но к березе больше не подходит. Выбрал место посуше и лег на бок, подложив лапу под косматую голову. Лежит, а одним-то глазом внимательно следит за мной. Вот, лешак окаянный! А ты спрашиваешь, есть ли у него ум?.. Так он остаток дня и пролежал. Я решил: ночью уйдет. Но слышу, он все топчется да топчется. Опять к березе подошел, опять давай ее трясти. Пришлось еще раз пугнуть его выстрелом. Тут и рассветать стало. Смотрю, а он все в той же позе лежит, голова на лапе и ухо торчком сверху стоит. Смирный такой. И опять, отвесив нижнюю губу, ехидно улыбается… «Ну какой же это зверь, если в минуту вражды лютой он лежит себе и улыбается? А может, это не вражда у нас, так, забава? Кто кого перетерпит. Подступиться-то ведь мы друг к другу боимся… Какая же тут вражда?» Но сутки вот так мы в глаза и проглядели. Возможно, очень уж ему хотелось надрать мне уши… И все-таки я его пересидел. На следующий день он ушел. А я подождал-подождал и слез с березы. Решил, будь что будет. А он, видно, пожалел меня, даже не показался. Хотя спиной чувствовал, он вроде бы следом идет и скрытно наблюдает за мной. Видишь, отходчивый оказался. На его месте волки спуску бы не дали, нет, не жди. Простояли хоть суток десять, пока измором бы тебя не взяли, пока не свалился бы ты к ним в пасть в полном изнеможении. Волки жизни никому не даруют, от рождения хищники лютые, кровожадные. Свое всегда возьмут. И щука такая же, как волки. А вот медведь отходчив душой. И вражды-то настоящей с медведем у нас быть не может, а так, страсть, азарт… Игра, одним словом…

— А если бы медведь напал на тебя? Ведь и так могло бы быть.

— Но опять же не из вражды, не по природе хищнической, а опасаясь, как бы я не опередил его выстрелом. Он ведь понимает, что я в руках держу.

— А вот мы целую ночь лежали на лабазах, его поджидая, что, тоже из азарта?!

— Нет, мы ждали хищника, ему природа его изменила, и стал он жадным до крови и ненасытным, лекрень его возьми. Не для того человек красоту создает, такую, как Верба, чтобы кто-то из прихоти своей губил ее, нет, не для того… А раз он порушил созданное умом и руками человека, мы его должны покарать. Медведь-то от рождения, Юрья, как мы с тобой, травоядный. Мед, малина, сладости, корни всякие — вот его наслаждение. И как все травоядные, он от рождения — милосердный, душой понятливый. Вот оно как. А хищником его делает жизнь несладкая, тогда в нем может и зверь возобладать…

— Что же, от несладкой жизни он и Вербу нашу порешил?

— И так могло быть.

— Тогда почему мы его убивать должны? Если он от плохой жизни?

— Чтоб неповадно было. Дай такому волю, он всю деревню завтра разорит.

— Ну уж и разорит?

— А что! Вот табуна, что мог бы с арабскими скакунами сравняться, у нас уже не будет. Можно ли так медведю поступать даже и при плохой жизни?! Красоту такую, как наша Верба, губить. Нет, это негоже, какие оправдания ни ищи.

— Тогда он враг наш?

— Эко куда взял. Само слово-то «враг» к природе, сынок, не применимо. Щука, скажем, кому она враг? Мне, тебе, хариусам?! Никому! Вот оно как, Юрья. Я тоже думал сначала, что она враг хариусам, и пристрелить ее хотел, чтоб защитить их. А оказывается, они в защите такой не нуждаются — я бы им, наоборот, вред нанес.

— Почему же это?

— Потому что в природе все по своим законам живет: растет ли, размножается ли, сопротивляется, защищается, умирает ли, — всему свой черед и своя от всех зависимость. Природа не знает вражды, потому как в ней высшее состояние — согласие всего. Одна жизнь от другой зависит нередко целиком. Кто знает, не будет в нашей запруде хариусов — и не будет щуки?

— Ну уж не будет? Сомневаюсь я что-то… Такая страшнота везде себе место найдет…

— Нет, в природе все взаимосвязано, живут хариусы, возле них щука… Согласие движет всем в природе, развивает, украшает, обновляет. А душа над всем властвует. Слово «враг» — это из нашей жизни, человеческой. В нем — слове этом — и жалость, и злость, и коварство, и хищность ума. Лишь люди, наделенные умом, могут стоять друг против друга до полного истребления или против животных — так что ни одного зверя или птицы на земле не останется. А в природе, у живого мира, такого не бывает. Вражьей изощренности ума природа не знает. В природе всеми поступками душа правит. Злая, жадная она у щуки — вот и имеет одно стремление все живое глотать. Так же и волки. А у медведя душа пошире, она и добро и зло вмещать может.