Читаем Лидина гарь полностью

— От души, а то как же, от души, как и у человека. Помнишь, какое шатун с тобой игрище устроил? Душа у него пела. Хорошо тебе было с ним?!

— Хорошо, — невольно улыбнулся я, вспомнив, как мы ели малину и как катался я у него на спине по полю.

— А у меня однажды был случай и твоего похлеще, лекрень его возьми. Поздней осенью охотился на уток. Да-а-а, ушел вверх по Нобе выше наших пожней, знаешь эти места, мы ходили ведь туда с тобой. И, как на грех, к вечеру попал в густую еловую чащу. Темень, как ночью. Иду, иду, и конца нет черной глухомани. Отвернул в сторонку, вроде бы поредело чуть-чуть, потом и совсем светло стало — в березняк попал. Ну, может, шагов десять ступил — надо же! — лоб в лоб с медведем уперся.

Я так и опешил.

А он стоит преспокойно, разглядывает меня, вот лешак! И даже будто размышляет: «Что это за диво явилось?..» Трухнул я малость от неожиданности, но виду не подаю. Жду. Вижу настроение у него вполне миролюбивое, смотрит на меня без злобы. Однако какие у него намерения, откуда узнаешь? Сурьезные, аль одно баловство? Ружье у меня заряжено мелкой дробью. Для медведя — это что за угроза? Укус комара! Раздразнишь его, и только. Думаю: «Ну что, деться некуда. Авось пронесет, посмотрит на меня, да и пойдет своей дорогой, без драки…» Я-то с него глаз не спускаю ни на миг, прямо в зрачки ему так и гляжу. Он посмотрел-посмотрел и равнодушно так отвернулся. Тут-то я и сделал промашку, переступил с ноги на ногу, тоже вроде бы собираясь уйти. Нервы, видно, сдали.

— А что, нельзя было?

— С ним? Ни-ни. Жди как вкопанный и гляди ему в глаза, пока он сам не уйдет подобру или не двинется на тебя. И надо же было так вот оступиться. Он разом вскинулся на задние лапы и пошел на меня. Большой да страшный.

— Э как!

— Вот так, лекрень его возьми… Я и пальнул вверх для острастки. А вдруг одумается… Но он ровно знает: пули не для него и всерьез-то защититься вроде бы нечем. Не кулаком же… Идет на меня, да и только, сто чертей ему в голову, полтораста под пяту, лешаку настырному. Да, тут я трухнул. Только смотрю: глаза-то у него озорно смеются, подмигивают и пасть в улыбке кривится. То ли в шутку смеется, то ли насмехается. «Ну, если уж ты наваливаешься на меня, черт эдакий, пальну в пасть из двух стволов… Может, тогда тебе горько станет». Но сам потихоньку пячусь. И не заметил, как спиной в березу уперся. Аж вздрогнул, вот оказия. И со страху-то пальнул ему по выставленным лапам.

Он завопил, да как метнется на меня. А я за березу — он так в нее и влип. И пошла у нас карусель, Юрья. Он за мной, а я вокруг берез мечусь. Вот и носимся по кругу как оглашенные. А голова-то кругом идет: «Чтобы такое придумать, как бы выскочить из медвежьих объятий…»

— А врукопашную нельзя было?

— Не решился я, Юрья, думаю, сломает он мне хребет. А раз он открыто на человека идет, то, значит, не в таких еще переделках бывал, драчун со стажем. Ну, а делать что-то надо, как-то исхитриться, облукавить. Бегаю, а сам на ходу бересту с берез сдираю. И смех, и грех, и жить хочется! Вот ведь как бывает, лекрень его возьми. Хорошо берестина загорелась с первой спички, вспыхнула, затрещала. Я по одной горящей берестине и стал разбрасывать по следу. Дни стояли сухие, трава и мох сразу же пламенем занялись. Когда огонь разошелся и пламя поднялось, как в большом костре, я сквозь огонь прыгнул внутрь круга. А медведь так и замер на той стороне.

— Почему?!

— Боится он огня. В костер никогда не полезет, но вижу, избавление мое все же не наступило. Он сел и сидит. Ждет. Я подбросил еще берестин в огонь, но пламя далеко не идет, наверх языками пляшет, а вширь не расходится. Вижу, долго я за этим костром не напрячусь. Еще сухих листьев, валежника кинул в огонь, чтоб дымовую завесу устроить, сам полез на березу, ту, что была покрупнее да покрепче. Пристроился, перезарядил оба дула и жду.

— А медведи же на деревья лазают…