Читаем Лидина гарь полностью

АВВАКУМ

(Рассказ старца, что успел записать, повторять он не любил, при переспросах капризничал.)

«— Все, что скажу, не мной придумано, а людьми русскими, православными говорено, их мысли — моя память…

— Жил, долго жил могучий Аввакум, а теперь все слабее теплится в памяти народной образ его, защитника и борца за правду, жаль, многие уже точно и не знают, за какую правду… Причин для забвения хватает… Цари для того потрудились немало. Потому как правду он искал для народа… Его бесстрашными устами сказано: «Для всех един покров — небо, едино светило — солнце».

— Умный был человек, горячий, в спор кидался — все забывал, сам только правым был. Обсудить мог и дела царевы-государевы, осуждал смело, кого неправым видел — царя, патриарха, бояр, воеводу, урядника. В обсуждении перед правдой всех равнял. Правду выше всего ставил, отсюль ему звание высокое — праведник. Русский был человек — руку, душу и слово твердое в других признавал… Но и его слово, как пуля-свинчатка, крепко было. Ныне оскудели мы духом и словом. Нет таких слов. Забыли, должно. Либо не смеем сказать.

— Имена его сподвижников-сотоварищей Епифания, Лазаря, Федора не забыты. Чисты помыслы их были во всем, а в чем оступятся, повинятся перед всеми. Благость от них нисходила.

— Аввакум силен был, росту саженного, а телом худой. Борода большая клочьями росла. Руки длиннущие, говорил — увлекался, имами как крыльями взмахивал, будто к небу взлетал.

— Весь век плохое у него житье было. Ноги в тряпье, а то и боском. Одежонка совсем плохонькая, своедель, кой из чего. Еда того хуже. Подавали какой кусочек, ел осторожненько, не кидался, а голодовал, случалось, люто. Бывало, сидел в земле, по три дня не ел, не пил, уморить его хотели. А он духом жил… От худобы жизни такой не озверел. Человеком был. Слово судимое и утешительное сберег. И не жалился, а других жалел, защищал с силой праведной, богатырской.

— Голосище у него был густой, слова-то кричал горлом. Слово знавал такое, говорят, жгло оно, что там жгло, рану кровоточащую оставляло.

— А по писанию жизни его, им самим составленному, от страданий его до сих пор содрогаешься. Может, его страдания и повыше Христовых. Так народ наш судит. У того — часы боли нечеловеческой, а у Аввакума — вся почти жизнь его прошла в муках страшенных. А смерть его с чьей из святых на Земле сравнить можно…

— По святости жизни прожитой, по праведности ее, по мукам ради людей принятым — Аввакум первый святой на Земле. Потому как ни перед чем и ни перед кем не дрогнул. Сам из плоти человеческой, а не дух святой, слетевший на Землю.

— Вот так, может, речи мои еретические. Но я вам по уму говорю, а не по вере. Вера моя со мной. А жизнь и смерть Аввакума выше меня смертного, она с самим народом наравне стоит. Таких людей у народа много не бывает за целые тысячелетия — один, два, от силы три…

— А как смерть принял, то особый рассказ. О том — большая народная память. Я еще подростком был, когда матушка мне о смерти его рассказала. Содрогнулся я, и душа моя обмерла, со страху спасения нигде не было, во снах кричал, пожар видел…

— Сказывали, поставили их в сруб деревянный, и горели они огнем, дым черный высоко вздымался, а их видать было в дыму, тела светились, огонь их не брал. Так до конца огня и не пали. А как пеплом древесным посыпать стало, тела в землю ушли. Души у них праведные, и человеческий суд им ни во что.

— Как сожигали их, не затучились небеса, не закрылись для глаз праведных, а гремело, свет небесный до Земли, как стрела палящая, падал. Страх был для сожигателей. А страдальцам — утешение, не одни горят, огнем небеса прожигает страдание ихнее.

— Аввакум Петров от несчастного народа шел, и сам был без доли. За него шел без страху. К нему пришел на вечную память. Север наш, наши люди укрепили в нем правоту. Он поверил им и стоял до конца. Нам и рассказ о нем вести, вестью вещей сердца людские пробуждать.

— Был я в Пустозерске, на Пусто-озеро глядел. Только оно и помнит его глаза, его огонь. Остальное все за два века изменилось. Поклонился тому месту, где Аввакум-учитель вместе с сотоварищами своими в землю ушел. Стоят на том месте четыре креста — памятник каждому из четырех сожженных мучеников-страстотерпцев. А земля возле них черная, на том месте третий век и трава не растет, пепел как живой ворошится.

— Наше место — Цильма — памятно. Он был здесь, когда его везли в Пустозерский острог. Антипа-скиталец жил тут один-одинешенек. С Аввакумом у него разговор состоялся. После той встречи единоверцы аввакумовские возле Антипа собираться стали, от того времени скит пошел. А когда его разорили по царскому указу, выселок стал — людей ссыльных на поселение сюда повезли.

Аввакум знал, что тут единоверцы его, да рядом с Печорским трактом, и грамотки свои святые слал в Цильму, а отсюда они в Россию уходили, через грамотки те и знаменит он стал.

— Вот и все, как мог, сказал. За краткость не обессудьте».