Читаем Лидина гарь полностью

Чудь к намерению их отнеслась неодобрительно, но вынуждена была уступить, потесниться. А проиграв решающее сражение недалеко от Лышегорья, на Медвежьем кряжу (бойня была страшная, кровавая, полуистребившая могущественное племя), она совсем ослабла и растворилась с годами в пришельцах, наделив их в потомстве выносливостью, тихой суровостью душ, немалой физической силой, да и на лице новых поселян легли черты неистовой чуди — глаза бело-серые, стальные, а нередко и серо-голубые, темно-каштановые волосы, языческая мудрость во взгляде и фанатическая вера в приметы — поклонение Матери-земле, Отцу-солнцу красному, обожествление всего живого, что населяет лес, реки, озера. С тех давних пор живут вдоль Печорского и Мирского трактов люди русские, отличные среди других сердцем добрым, отзывчивым на человеческую беду и радость…

Я не заметил, как дошел до Больших полян. И решил заглянуть к Тимохе. Свернув с тракта, тропинкой через березняк вышел на поляны. В дальнем углу, у самого леса, сидел Тимоха. А вокруг него паслось десятка полтора лошадей, сменных на пахоте. Это были старые, отработавшие свой век лошади. Но хозяйственный Афанасий Степанович ставил их в упряжку через два дня на третий, и они еще тянули плуг, хотя и были «стариками» и «старухами», как он их называл.

Я окликнул Тимоху. Он поднялся от костра и пошел мне навстречу.

— Ты чего, пострел, так рано? — спросил он еще издалека. — А сам-то Афонька где? Поди, случилась беда?

Голос Тимохи звучал настороженно, озабоченно. Я посочувствовал ему: ожидание беды не покидало его ни на минуту.

— Да нет, все хорошо. Я к дедушке Селивёрсту иду, к тебе завернул поздороваться.

— Ну-ну, забыл нас дедко-то, сидит там, как леший, будто у него и душа не болит, — ворчал он сердито, недовольно.

— Так ведь мостов нет, — мне вовсе не хотелось, чтобы он бранил его.

— Ты скажи ему, пусть, не мешкая, приходит, — наставлял меня Тимоха, — без него карточку не получите.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Да там же узнал, где и ты. — Он пробормотал еще что-то гневно-сердитое. — Мы же с тобой, оказывается, на прием к ней ходили в один день. Не знаю уж как разминулись, я-то был после тебя. Гляжу, вечером свет у нее в сельсовете горит, давай, думаю, спрошу, чего это она ребят голодом морить взялась… А она мне и выкладывает.

— Чего выкладывает?

— Пусть придет, узнает и невестке своей любимой, больно им обожаемой, жару поддаст.

— Какой невестке?

— Тоньке! А то ты не знаешь, Евдокимиха же сказала тебе, что тетушка твоя с Ляпуновым путается, бисова душа, нету ведь терпежу подождать Ефима. Все похоть эту окаянную справляют…

И ругнулся бранчливо и зло…

— Да ты что, Тимоха?! — пролепетал я, совсем ошарашенный его словами. — Этого она мне не говорила.

— Тонька, по глупости своей бабьей, дролю у Евдокимихи увела. Та вне себя, мечется, как бы вернуть его, сводит счеты.

— Так сводила бы с ней, а с нами-то чего?..

— Уж больно все на виду было бы, вот сельсоветчица и хитрит, хочет всех облукавить, по родне шарит, и чтоб Тоньке больно было и вам тоже. Чему хорошему, а этой пакости-то, умению ужалить побольнее — ныне научились. Вон куда грамоту свою большую направили, будьте неладные, лешаки проклятые, искусники образованные.

— Можно ли так? Она ведь для пахарей карточки взяла, и не у одних нас…

— Верно, не только с вами ей надо полаяться, есть и другие. А ты думаешь, все она делает по правде, и уши развесил. Тоже мне нашли житницу России. У нас хлеба растут скудные, нынешний колхоз себя прокормить не может. И больше ржи не будет, больше земля не родит. Евдокимиха это знает. «Пахарей кормить». Гляди, куда махнула. Сколь ловка. Дело тут, Юрья, сучье! Уязвленное самолюбие, вот так, хрен их взял. Мужиков никак не поделят, дери их горой.

Тимоха вдруг вскочил как ужаленный и заходил взволнованно вокруг костра.

— Месяц Евдокимиха ждала, думала, что мать твоя, или Марья Кузьминична, или Афанасий Степанович, — словом, кто-нибудь из своих — поговорит с Тонькой, бросит она якшаться с председателем, хотетельница тоже… А у вас родня-то деликатная. Никто и думать и слышать не хочет, что это все из-за Тоньки. Егоркино семя, хрен вас взял. Пахота, мол, как не помочь. Ей надо Селивёрста выманить с мельницы, а уж он Тоньке спуска не даст. Евдокимиха уверена, что с нее взятки гладки. Душа ее давно коростой обросла, глухая душа, а плоть без души всегда с бесом живет. И Ляпунов, мужик с умом, незряшний какой-нибудь, делает вид, что ничего не знает. Заплелись все. Ну, да ты мал еще эти пакости человеческие знать.

Он, видно, почувствовал, что погорячился и наговорил без меры, смутился и как-то совсем виновато и ласково спросил:

— Один не боишься?

— А кого бояться?

— Хорошо-хорошо. Торопись, и дедку накажи — пусть спешит, — ворчливо говорил он мне вслед. — На Лидину гарь не смотри, когда пойдешь мимо, чтоб не померещился кто. Все ж один идешь, страх-то так возле тебя и вьется. Но уж крепись, мужичина. Рано Егорушка ушел, нас с тобой, беззащитных, оставил…

Голос его дрогнул.