Читаем Лидина гарь полностью

— Плохо выходит. Давай не будем торопиться, жизнь рассудит… А «герой войны» — это присказка или основания есть?

— Да что ты, Селивёрст Павлович, — смутился Жданов, — это ведь она так, из ехидства непомерного…

— Ну, а боевые награды есть?

— «Слава» второй и третьей степени, «Красная Звезда», медали кой-какие, начиная с «Отваги» и до «Взятия Берлина»…

— Старопова, может, и ехидничает, ты прав, если это чувствуешь. А что герой ты первостатейный, сомнений быть не может… Молодец! Тебе рекомендации в партию кто дает?

— Я не говорил еще, думаю, поработать надо… А то люди вроде бы как с моих слов обо мне судить будут. Нехорошо, не по-нашему…

Алексею нравился разговор откровенностью, и в то же время он чувствовал какую-то настороженность, недосказанность, словно Селивёрст Павлович где-то в глубине души ему не доверял. Но будучи человеком еще не искушенным в таких делах, он решил, что этим, пожалуй, надо ограничиться, и так немало сомнений посеял, явно вывел Селивёрста Павловича из равновесия. А он будто услышал его внутренний голос и предложил:

— Давай-ка, герой, отдыхать, а будет день и будет пища.

— Тут до Засулья быстрым шагом час ходу, добегу…

— А чего бежать, места хватит, и мне веселее, к тому же дельце одно надо осилить. Поможешь?

— Почему нет, — с радостью согласился Алексей.

— Вот и хорошо, давай укладываться.

Жизнь научила Селивёрста Павловича никогда не торопиться, если дело касалось отношений между людьми. Понять, почему человек так или иначе поступает, что им движет, взвесить аргументы, правильно оценить все доводы — это было его принципом. Вот и теперь он решил, что ночь для размышлений — срок хороший. «Что же за человек эта Старопова? Хватка у нее, пожалуй, на редкость решительная. Алексей — молодой, против нее ягненок еще, хотя и войну прошел. Но такая открытость намерений, даже навязчивое насаждение, пожалуй, что-то новое, видно, новым временем принесено… Новое время. А оно ведь действительно новое, новая жизнь начинается. Какая она будет, что принесет? Облегчение или долгую тягостную неустроенность? Все ж полстраны в руинах лежит…»

Мысли эти тяжестью ложились на сердце, оно сжималось от боли, и перехватывало дыхание. Не справившись с собой, Селивёрст Павлович прихватил малицу, валенки и прямо в нижнем белье выскочил в сени. Оделся, привычно нащупал запор на дверях и вышел на крыльцо. Луна полным светом высветила замершее озеро, небо было чисто-голубое, искрящее в морозном воздухе. Он спустился с крыльца и направился по тропинке через безмолвное озеро на отсвет луны. Предощущение беды не покидало его. «Может, и мой час пробил. Пора пускаться вслед за Егорушкой… Не сделал еще кое-что, не понял, не разобрался…» И кисло улыбнулся своим мыслям: «Что она, косая, спросит?.. Но сигнальчик есть… Только молчит мой ангел-хранитель, моя Лидушка. Предощущение беды, и все же не конечной…»

Морозный холод давно проник под малицу и охватил все тело. Но Селивёрст Павлович упрямо шел к противоположному берегу, темной каймой леса очертившего озеро, ожидая, когда спадет боль. «Неприятно, что часто стало это повторяться… Когда-то Егорушка уговорил переехать на мельницу и продлил мне век… Но теперь и мельница не спасение, кругом столько беды, как мимо пройдешь… Вот и новый фокус: везет с собой друга постельного вместе с его семьей… Есть над чем поразмыслить, если это так. Какое удобство… Да как же она бабам-то несчастным, лишенным в ранней молодости самого что ни на есть человеческого, в глаза смотрит?.. Так и смотрит!» И он выругался тихо и по-мужски крепко… «Вот беда так беда… Попробуй рассуди… Кругом горе, воздержание, нравственная могучая красота, а рядом — гниль, себялюбство, похоть…»

Он вошел в береговую лунную тень и дорожку чувствовал только по твердому насту под ногами. Боль от ходьбы спала, он чуть-чуть успокоился и повернул обратно. «Нервишки, стало быть, шалят. Надо попить травяного настоя, что-то там осенью еще оставила Марфа…»

У крыльца его ждал Алексей.

— Ты что мерзнешь? — сердито спросил Селивёрст Павлович.

— Проснулся, тихо и дыхания не слышно, окликнул, опять тихо. Зажег свет, глянул, а тебя нет. Подождал, да и на крыльцо. А куда кинешься, где искать будешь, кругом лес… Ну, Селивёрст Павлович, страху на меня нагнал. На войне такого не бывало, аж сердце зашлось…

— Вот оно самое меня и прижало. Так я бегством спасаюсь…

— Не лучший способ!

— Другого пока не изобрел.

— Тебе одному тут нельзя жить, Селивёрст Павлович. А вдруг? Кто спасет, кто поможет…

— Только тут еще и можно жить, Алешенька. — Голос его прозвучал по-отцовски ласково, успокаивающе. — Пойдем в избу, намерзлись оба.

Селивёрст Павлович закрыл входную дверь на запор.

— Пока я стоял в ожидании тебя на крыльце, все проклял. Чего я сунулся с этими разговорами. Своих забот у тебя мало… Помню, еще отец говорил: «Какое у Селивёрста Павловича отзывчивое, чуткое сердце. Такое долго не выстоит…» Меня разом и проняло. Хлестануло побольнее речей Евдокимихи.