Селивёрст Павлович был неожиданно взбудоражен, оглушен, потрясен, столь сильными, необыкновенными казались ему эти слова и мысли старца Ивана Антиповича. И тяжесть, давно томившая все его существо, спала с души. «Жертвенность ради народа, вот чего не принимал Клочков в Аввакуме. Как я не понял этого раньше».

Он отодвинул записи Шенберева, решил заняться хозяйством, подумать обо всем, что он узнал, залпом проглотив несколько страничек. Но чем бы он ни занимался, его снова влекли мысли Шенберева об Аввакуме. Он не сомневался, что Дмитрий Иванович не случайно оказался в Выселке, значит, какая-то настойчивая мысль его преследовала. Однако Селивёрст Павлович сумел справиться с собой и уже в сумерках снова открыл листочки Шенберева. Случайно сразу же наткнулся на удивительное место. Это уже писал сам Шенберев.

Аввакум открывает славный ряд великих русских интеллигентов, из коих следующий взойдет лишь через столетие и опять же из народа, опять же из этих северных свободолюбивых мест — Михайло Ломоносов… И только Пушкин ярким гением своим примет эстафету народных мыслителей, чтобы потом уже долгое время она оставалась привилегией дворянства и разночинцев.

Но Аввакум, как первый русский мыслитель, писатель, интеллигент, как могучий страстотерпец и мученик за народные идеалы будет всегда захватывать наше воображение, наш ум, наши чувства».

Селивёрст Павлович вновь отодвинул шенберевские листки. Громадная фигура Аввакума надвинулась на него во всем своем немыслимом многообразии свершений, талантов, помыслов. Он только теперь начинал понимать то, что защищал много лет назад в споре с Клочковым стихийно, по внутреннему чувству. Сам Аввакум во всем своем естестве превосходил все его представления.

«Если все это знал о нем Шенберев, — мучительно думал Селивёрст Павлович, — то не мог не знать хоть часть этого Клочков?!»

Ему неожиданно стало больно, грустно, он почувствовал себя старым, уставшим человеком, перед которым обидно поздно открылась важная человеческая мысль, живущая в мире неусыпно неутомимой жизнью триста лет…

3

К концу мая вода шалая на речках спала и плотники навели висячие мосты. Не дождавшись, когда Селивёрст Павлович сам придет в Лышегорье, я попросил маму отпустить меня на мельницу одного. И рано утром отправился в дорогу. Но по пути решил еще заглянуть на конюшню к Афанасию Степановичу.

— Чего это тебе не спится? — улыбнулся он, увидев меня.

— Я к дедушке иду, на мельницу.

— Один?! — озадаченно спросил он.

— Один.

— Измаялись вы, чай, без него, — он погладил меня по голове и привлек к себе. — Ничего-ничего, все образуется, вот увидишь. Придет Селивёрст Павлович, он покажет Евдокимихе, как самоуправствовать, перед ним-то она уж наверняка дрогнет. Это ей не с жонками воевать. Жаль, что я вам не защитник, сам, чай, без прав.

Он вздохнул тяжело и горько, видно, по-прежнему близко к сердцу принимал свою стесненную жизнь, хотя и не говорил никогда об этом.

— Ну да, чай, все образуется. — И опять тепло улыбнулся, потрепал меня за вихор на голове и прибавил сочувственно: — Были б проезжие мосты через речки, дал бы я тебе Метелицу, и махнул бы ты, как ангел, — туда и обратно. А пешком-то далеко, за день не обернешься. Чего из дружков кого-нибудь не позвал, все веселее?

— У Леньки Елукова экзамены, он ведь в седьмом классе, ему пропускать нельзя, а других звать не хочется… Да обернусь я быстро. — И, выскользнув из рук его, пошел к яслям Вербы.