Семенов кивнул, сделать тайничок невдалеке для него сложностью не было никакой. Выбрал елочку поменьше, лопаткой прорезал дерн и корни, вырезав вокруг деревца квадрат, потом потянул за верхушку и словно люк в землю открылся, когда ёлка повалилась наземь. Быстро вырыл в рыхлом грунте углубление, чтоб все влезло, землю ссыпал на кусок брезента и оттащил потом поодаль в ямку, замаскировал мхом. Каски поставил стопкой рядом вставил футляры, накрыл сверху камерами и насос (тяжеленный зараза!) завернутый в затасканную портянку пристроил. Поставил ель обратно – ну как и было, с двух шагов ничего не заметно. Запомнил место, вернулся. Привычно ужаснулся тому, сколько тащить надо, но успокоил себя тем, что раненые все-таки плюгавые и тщедушные.

Как и говорил лейтенант – выдвинулись через час, пыхтя под навюченным грузом. Носилки получились удачными, Усов ожидаемо оказался легким и потому до первого привала дошли достаточно быстро. Ноги никто не сбил, плечи не натер, даже потомок, хоть и взмок, но держался молодцом. До второго привала дошли уже уставшими. Вот дальше пошло тяжелее и когда добрели до нужного места (лейтенант вывел как по нитке), выдохлись изрядно. И что особенно огорчило – Середа совсем спекся, хотя и пытался из последних сил держаться браво.

Семенов хотел сказать об этом командиру, но тот то ли сам сообразил, то ли ефрейтор его надоумил, и потому приказал Середе готовить обед к их возвращению, лагерь по возможности привести в порядок и присматривать за больным. Артиллерист из гонора и хохляцкой упертости попытался было спорить, но приказ командира был резким и к спору не не располагал. К тому же была поставлена и дополнительная задача – найти среди немецких медикаментов что-либо для лечения Усова. Тут Середе крыть было нечем.

Обратно дернули налегке, потомку Берёзкин велел оружие оставить для охраны лагеря, что старшина ВВС с радостью исполнил – тащить тридцать килограмм для него было непривычно и он вымотался почти как и раненый артиллерист. Лейтенант поглядывал на него с неудовольствием, вспоминая свой полнокровный здоровый взвод, с которым он вступил в бой совсем недавно, а теперь вот у него такая инвалидная команда и это еще хорошо, потому как все-таки живые люди. Мертвых лейтенант не то, чтобы боялся, как комсомолец он был чужд всяких там старушечьих сказок, особенно в светлое время суток, но все-таки живые ему нравились куда больше.

Впрочем, Берёзкин произвел на Семенова хорошее впечатлении, да и человеком оказался вроде толковым.

Когда устроили перекур, лейтенант, поглядывая на красномордого Лёху, тяжело отдувавшегося, рассказал, что уже имел дело с летчиками. Ефрейтор хмыкнул и переглянувшись с командиром, сел в дозор – чуточку поодаль от компании, видно было, что он эту историю и своими глазами видел и слышал не раз, потому и полезнее всем, если он покараулит, а лейтенант негромко начал:

– Мы тогда только окапывались, еще до первого боя было – смотрим ревет что-то – низко-низко прямо на нас самолет несется. И дымит. И второй за ним. А мы в чистом поле и ямки только вместо окопов еще. Кто-то заорал 'Воздух!', я тоже команду подал – и залегли кто куда. А первый этот самолет как грохнется на брюхо сразу за нашими позициями – пылищу поднял, я смотрю – из кабины летчик вывалился и под крыло залег. А на хвосте вроде как сквозь пыль – красная звезда. Наш, значит. А второй самолет свечкой вверх, вывернулся так и вниз летит, лупит по тому, что на земле из всех стволов. И свастика на хвосте у него и полоса желтая! Немец! Слышу хлопает что-то, а это наш ротный бегом бежит, орет 'Огонь!' и из своего ТТ по немцу на ходу стреляет. Я тоже команду подал, кто из чего по фрицу давай лупить, у Даутова в диске трассеров половина оказалась, он все тут же и выпулил, прямо струей такой. Красиво! Чуть-чуть не попал! Немец как увидел, что по нему стреляют, этакое сальто-мортале винтанул вбок и на бреющем утек.

Мы к летчику, а он вылез из под крыла отряхнулся, ну как мог, конечно, перепачкался-то он знатно, потому еще, что мокрый был от пота, словно окоп в полный профиль выкопал – и на спине мокрое пятно и под мышками так же, ну видно, что солоно ему пришлось. Вот и налипло на него, по мокрому-то. А – улыбается, говорит: 'спасибо, пешкодралы, спасли!'

Ротный подоспел, представились. Этот – летчик который – капитан Воробьев, штурмовик. Диву даться – весь самолет в дырах. Как сыр голландский! А летел! И летчик – целехонький. Потом, правда, смотрели – там вся кабина броней защищена, танк такой почти, только летает. Ротный сразу вестового послал в штаб батальона, а Воробьева этого пригласил чаю попить и закусить, значит. И нас, взводных, позвал. И политруков. Для срабатывания родов войск, как сказал. К самолету я часового поставил, сержанта Юрина, чтоб мало ли что, и тоже туда.

Воробьев этот и рассказал, что как раз делали из немецкой колонны на переправе киш-миш.

Менеджер Лёха

– Киш-миш, это виноград такой без косточек – неожиданно брякнул потомок.

– В смысле? – удивился остановленный на взлете рассказчик.