Читаем Лавров полностью

Вместе с ними первые ячейки будущей тайной организации создавали брат Николая Серно-Соловьевича — Александр, служащий второго отделения императорской канцелярии Александр Слепцов… Были среди первых землевольцев и знакомые Лаврова — поэт Василий Курочкин, критик Григорий Благосветлов, студенты Сергей Рымаренко, Лонгин Пантелеев, Николай Утин…

По своему составу общество «Земля и воля» представляло собой союз разнохарактерных кружков, объединившихся с целью подготовки к ожидавшемуся весной 1863 года крестьянскому восстанию: в это время должно было закончиться введение в действие уставных грамот, регулировавших взаимоотношения между «освобожденными» крестьянами и их бывшими владельцами.

Знал ли Лавров о возникавшем революционном подполье? Вероятно. Во всяком случае, догадывался. И, по-видимому, очень сожалел, что никак не удавалось ему найти общий язык с молодыми радикалами: «Я не мог внутренне отказаться от убеждения, — писал он позже, — что я, может быть, был бы в состоянии быть полезным русским радикалам не только на почве вполне легальной литературы; однако в этом случае я понимал, что всякий может сильно ошибаться относительно своих способностей, а к тому же, никогда в жизни я не позволял себе навязывать свое участие в их деле людям, которые думали, что могут хорошо без него обойтись». Свои отношения с «Землей и волей» начала 60-х годов, завязанные, по его словам, через своего близкого знакомого Александра Николаевича Энгельгардта, Лавров называл «ничтожными».

В целом он был прав, когда писал, что «вынес с собою из России скорее репутацию умеренного и несколько педантичного кабинетного деятеля». В кругах радикальной политической ориентации к Лаврову — особенно после критических выступлений «Современника» — действительно относились с известной настороженностью.

Но, с другой стороны, и некоторые стороны в деятельности молодых радикалов не одобрялись Лавровым. Иначе как можно понять содержащиеся в его статьях и лекциях тех лет неоднократные предупреждения против самообольщения, против фанатизма и односторонности, даже продиктованных благородной целью? По убеждению Петра Лавровича, представитель передовой идеи не должен «скользить но науке», не должен делать «вывода на авось», не должен ставить выше истины тенденцию, как бы сия последняя сама по себе хороша ни была.

Вышедший из среды революционной демократии призыв к крестьянскому топору как единственно верному средству решения социальных проблем Лавровым не был ни понят и ни принят. В 1866 году, находясь в заключении, Лавров в стихотворении «Путник» написал о «людях дела», смело прорубающих себе путь в вековечном лесу:

Почему бы и ему не встать в ряды «людей дела»? Ответ Лаврова вполне определенен:

Своя своих не познаша? И да, и нет.

Когда члены подпольного общества задумали расширить полулегальную и легальную деятельность, то наряду с другими литераторами (Г. З. Елисеевым, А. Ф. Погоским) они решили привлечь и Петра Лавровича. Слепцов позже свидетельствовал, что желание «расширить влияние на армию», особенно артиллерию, заставило их обратиться к «метафизику» (так некоторые из молодых конспираторов называли тогда Лаврова). Причем Лавров и Елисеев официально не сделались членами подпольной организации, они просили оставить за ними право не брать на себя по обществу никаких обязанностей, могущих отвлечь их от прямого дела, но являться на собрания тайного общества в качестве совещательных членов. «Принимая во внимание разницу в возрасте и житейском опыте, — делал примечательное добавление Слепцов, — мы поняли этот их шаг еще и как исходящий от более старших».

Когда в 1862 году, после ареста Н. А. Серио-Соловьевича и С. С. Рымаренко, активную роль в «Земле и воле» начал играть Н. И. Утин, хороший знакомый Лаврова (Лавров привлек его к сотрудничеству в «Энциклопедическом словаре»), отношение к «метафизику» оставалось все же прежним. Особенно не доверял ему, по словам Л. Пантелеева, радикально настроенный Петр Иванович Боков.

Да и сам Петр Лаврович знал, что полного доверия у своих «братьев», среди которых были и его ученики, он не имеет. Позже Лавров писал: «…В былое время в Петербурге 61 и 62 годов этот кружок (Н. Утина. — Авт.) довольно холодно встретил все мои искренние попытки с ним сблизиться».