Читаем Лавров полностью

Молодежь, утверждает Лавров, очень ценит всякое действительное знание, всякий истинный талант. «Она скоро остынет к профессору, не дающему ей научного содержания, как бы он ни либеральничал, она не поддастся на лесть и баловство профессора и будет уважать строгость его, если он справедлив… Вы не понимаете, почему же она так любит тех, которые бранят отвлеченное знание? Почему она выучивает почти наизусть иные оскорбительные остроты?.. Мало ли чего вы не понимаете… Есть и в ней больная, безнравственная часть, которая готова учиться как угодно, чему угодно, у кого угодно — для экзамена, для места, для чипа — но к этим примерным, благонравным слушателям вопрос: учиться или не учиться? не относится… Есть и во всей нашей теперешней молодежи значительные недостатки, не те, которые были в ее отцах, не те, которые будут в ее детях; но учиться она хочет, только не как-нибудь. Дайте ей здоровую науку и считайте слушателей в аудиториях…»

Чуть позже Лавров выступает с «Заметкой» (2 июня), в которой полемизирует уже с Н. И. Костомаровым: в статье «Мешать или не мешать учиться?» («Санкт-Петербургские ведомости», 27 мая) Костомаров укорил Лаврова в том, что он льстит молодому поколению и искажает факты. Обращаясь к Лаврову, Костомаров писал: «Будьте себе чем хотите — красным, желтым, зеленым, только не ходите в университет… Чем Стенька Разин не либерал? Говорил, что всем хочет воли, а сам людей за ребра вешал…» В ответ на этот выпад Лавров постарался быть как можно сдержаннее: «Так как единственный тезис мой заключался в том, что молодежь хочет учиться, но дельно, вся лесть могла заключаться только в этом, а это осталось неопровергнутым…»

В острой идейной перепалке (а в ней участвовали еще более десятка авторов) Лавров и Чернышевский, не сговариваясь, выступили единым фронтом. Это, по-видимому, и обусловило выбор Чернышевским Лаврова в качестве секунданта в предполагавшейся «словесной дуэли» с А. В. Эвальдом.

Из собственных показаний Лаврова на следствии 1866 года: «Именно он (Чернышевский. — Авт.) меня пригласил участвовать с его стороны как свидетеля спора, который должен был иметь с другим литератором, подписавшимся «Ь» (кажется, Эвальдом, если не ошибаюсь). Впрочем, моему приглашению помешал сначала пожар в близости квартиры г. Чернышевского, а потом необходимость быть на конференции в Михайловской Академии».

Диспут между Чернышевским и Эвальдом состоялся 30 мая (вместо Лаврова Чернышевский взял одним из своих секундантов М. А. Антоновича). Публично была обнаружена полная несостоятельность мнений «Мягкого знака»…

А петербургский воздух и впрямь становился горячим. Во второй половине мая в столице начались пожары. Самый сильный — на Апраксином рынке — продолжался три дня. Александр II лично наблюдал это грандиозное зрелище. Рушились лабазы, склады, жилые дома…

Апраксии рынок еще горел, причины пожаров оставались неизвестны, а уже была пущена клевета о нигилистах-поджигателях, совращенных Герценом, Чернышевским и другими наставниками молодежи. Вот-де и специальную прокламацию они выпустили — «Молодая Россия», призывающую на голову «императорской партии» кровавую и неумолимую революцию: «…Мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90 годах». Это было действительно страшно. В начале июня в Петербурге с быстротой живого огня распространилась паника и множество слухов.

А в эти дни, 6 июня, А. В. Головнин писал царю: «По воле Вашего Императорского Величества прекращена в газетах полемика о студенческих беспорядках. Между тем, проф. Костомаров представил прилагаемую весьма смелую статью, в которой он обвиняет главных виновников беспорядка и полковника Лаврова, имеющего на студентов вредное влияние. Признавая эту статью весьма полезною, имею счастье испрашивать Высочайшее разрешение напечатать оную». «Можно, кроме вымаранного карандашом», — начертал Александр II. 10 июня костомаровское «Последнее объяснение по поводу моей лекции 8 марта» было напечатано в «Санкт-Петербургских ведомостях».

В июне правительство Александра II перешло, по существу, к политике террора: были закрыты воскресные школы, высочайше прекращен диспут о студенчестве, была создана специальная комиссия во главе с князем А. Ф. Голицыным по расследованию дел о революционной пропаганде, приостановлены «Современник» и «Русское слово», закрыт Шахклуб…

1862 год, 8 июня, газета «Русский инвалид»: «Петербургский генерал-губернатор, считая своею обязанностью принимать все меры к прекращению встревоженного состояния умов и к предупреждению между населением столицы не имеющих никакого основания толков о современных событиях, признал необходимым закрыть, впредь до усмотрения, Шахматный клуб, в котором происходят и из коего распространяются те неосновательные суждения».