Читаем Крылатый пленник полностью

— О, — говорил он после отбоя, — ду бист зер клуг! Ду официр, их вайс! Яволь![188]

В эти дни, работая над обезвреживанием бомбы, Раймон Пруньер поднял потное, измазанное глиной лицо на Вячеслава.

— Слушай, мой камрад! — сказал он устало, вытирая лицо полосатым рукавом. — Ведь вот разорвёт нас здесь не сегодня так завтра, и костей не соберёшь. И даже «для вечности» ничего не останется: ни наших имён, ни наших следов!

— Ну, если тебя, Раймон, так беспокоит вечность, то об этом можно позаботиться! Это я тебе обещаю!

И Вячеслав весьма добросовестно «озаботился о вечности». В лагерных разбомблённых цехах он подобрал маленький напильник и насбирал разные обрезки нержавеющей стали. С помощью нескольких миллиметров сталистой проволоки он скрепил обработанные обрезки, превратив их в грубый браслет. Этот браслет он украсил надписью «Дахау, 1945» и подарил своему французскому другу. Тот надел браслет и никогда не расставался с ним в лагере. Обменялись и адресами, но Вячеслав не знал, какой же адрес дать другу: ведь он для семьи был уже воспоминанием, источником пенсии и мог вернуться только на роль… живого трупа! Впрочем, возвращение было ещё столь проблематично, что лучше о нём и не думать!

Думать надо сейчас о том, что сирены люфталарма, видимо, запоздали, и самолёты американцев — вот они, почти над головой. А бригада работает в опасном месте — у самого моста через реку Инн в Розенхайме.

На этот раз город атакуют не бомбардировщики, а штурмовики, вооружённые бомбами, пушками и пулемётами. Стрелок в этих самолётах помещался между килями, в хвостовой части.

Штурмовики атаковали мост. Заключённые побежали в лес. Сверху пилоты могли отлично видеть с малой высоты полосатые куртки и штаны. И они видели и… пустились их преследовать! Длинными очередями они били по бегущим, а когда «полосатые» добежали до леса, штурмовики обстреляли и самый лес. Лишь наведя страх на заключённых, штурмовики атаковали мост. С малой высоты, как на лёгких учениях, они долго бомбили мост и никак не могли попасть. Наконец с пикирования сунули бомбу в мост, развалили два пролёта и вывели мост из строя. Теперь разбирать завалы на путях уже не имело смысла. После отбоя заключённых повели домой пешком.

Лишь на вторые сутки немцы всё же решили навести на путях какой-то порядок. Конвой усилили и вывели сюда сразу несколько команд, не только из штефанскирхенского лагеря. Штефанскирхенские перебросились словечком с соседями. Они оказались из лагеря Кольбермор — маленького городка вблизи Розенхайма. Вячеслав спросил, нет ли у соседей русских лётчиков. В ответ какой-то чех или поляк ему ответил:

— Есть у нас в команде лётчик и русский. Он в зоне. Его зовут Александр Ковган.

Это была огромная радость. Саша, весельчак, музыкант, умница, — не только жив, но и здесь, где-то поблизости, в Кольберморе. Вячеслав так обрадовался, что на минуту забыл, кто он и где. К нему уже спешил автоматчик-эсэсовец. Автомат — наперевес, в белых, пустых глазах — всепоглощающая злоба. Кто-то из соседей, впрочем, уже предупреждал, что этот фашист ненавидит русских…

— Болтайть — нет! Надо рапота, бистро, бистро рапота, ты, швайн, болтайть! Надо швайн бить, бить!

Вячеслав, из которого ненависть так и пёрла наружу, не стерпел:

— Не гони, начальник! Всё равно не успеем! Сами вы, господа, эту «рапоту» доделаете. Поездили на чужих спинах, слезать пора!

Эсэсовец так и врыл сапоги в землю.

— Вас, вас? Ду вирст аберцуфрех![189] — он взмахнул автоматом. Если бы рядом не стоял тот пожилой солдат, который уверовал в Славкин опыт, эпопея «крылатого пленника» тут бы и оборвалась на станционных путях в Розенхайме. Пожилой отвёл автомат вверх, и белоглазый фашист не дал очереди. Но он был уже около пленного и что есть силы хватил Вячеслава прикладом. Тот свалился на путях и даже не закрыл руками головы. Конец! Сейчас добьёт прикладом, сатана!

Помощь подоспела столь неожиданно, что поразила всех, кто видел и слышал эту гнусную сцену. Вдоль станционных путей проходила высокая красивая немка, в хорошем костюме, надменная дама, каких любят показывать в модных журналах, в кинофильмах и в театральных эпизодах из капиталистического мира. Она осторожно обходила развалины и, услышав шум, подняла голову в тот момент, когда эсэсовец снова замахнулся на пленника. Женщина резко остановилась и крикнула солдату:

— Шанде, зольдат![190]

Эсэсовец остановился, поражённый. Дама приблизилась к нему и сказала спокойно, громко, величественно:

— Вы нанесли удар не беззащитному больному человеку, вы нанесли его чести Германии, вы, эсэсовский солдат. Мне стыдно видеть вас в форме тех, кого называют нашими защитниками. Доблесть на русском фронте проявлять труднее, чем здесь. Вы не солдат. Вы подлец!