Читаем Кровавый передел полностью

— Плохо меня знаешь, — буркнул великолепный Гоша. — Дружба сильнее всех обстоятельств. Я, бля, буду не я!

Я уж был не рад, что связался с таким ярым поборником справедливости и мужской дружбы. Кажется, Орешко обмишурился в легкой надежде забросить разведчика в моем лице в тыл врага. Меня ждет бесславный крест.[77] Впрочем, зачем крестить, если можно психотерапевтическим массажем сделать из человека милого и жизнерадостного идиота, равного по интеллекту придорожному репейнику.

М-да. Лучше бы я не просыпался. Зачем? Чтобы попозже уснуть вечным сном? Светлая перспектива, что и говорить.

А что же мой новый друг Горацио? Реквизировав документы и журнальные публикации Смирнова-Сокольского, он с угрюмой решительностью отправился мараться.[78]

Я уже ничего не понимал. Неужели все так просто: нашли безупречного пропитого лебедя,[79] на котором сможем свободно влететь в запретную зону им. Семена Буденного? Не думаю, что в этой зоне трудятся одни ударники социалистического труда. Если зона принадлежит ПГУ, из меня сделают омлет по-лубянски. Или, в лучшем случае, задумчивого, повторюсь, зомби. Уж не знаю, что лучше.

Мои сомнения развеял полковник Орешко. Правда, пришел он ближе к вечеру, сохраняя, вероятно, инкогнито. Поскольку моя квартира была радиофицирована, мой приятель находился в курсе всех перипетий дела. На мои недоуменные многочисленные вопросы он отвечал спокойно и уверенно. Во-первых, я много пью, это вредно для моей печени и нашей Акции; во-вторых, я забываю, что я — не я, а Смирнов-Сокольский, более того, моя карточка[80] практически неизвестна широкому кругу новых оперсосов,[81] и поэтому я могу смело выгуливать себя в секретной зоне санатория в качестве м.н.с. или доцента; в-третьих, великолепный Гоша выступает лишь в качестве отмычки; в-четвертых, через день я должен быть готов к выполнению миссии. Я высказал сомнения по поводу сроков. Чего-то недоговаривая, Орешко ответил, что, мол, все находится под контролем.

Чувствую, опять меня, как мормышку… Хотя ради истины я готов превратиться в черта бритого, в птицу счастья завтрашнего дня, в тухлого зомбированного субъекта.

— Кстати, тебе, лекарь-доцент, привет от Никитина и Резо, — вспомнил полковник.

— Как они там?

— На боевом посту, — хмыкнул Орешко. — У Резо зажило, как на собаке. Рвется в бой.

— Может быть, в помощь мне? Лаборантом? — предложил я.

— А лучше всем нам на «тэ-восемьдесят», — сурово проговорил без пяти минут генерал. — Саша, пойми, никакой грубой самодеятельности, только ходи, смотри, запоминай. Всегда успеем разбомбить гнездо.

— Ой, что-то ты темнишь, граф! — не выдержал я. — Что за хождения по мукам? Мне этого мало. Если я что-нибудь размотаю…

И тут мой приятель заорал не своим голосом и затопал ногами; таким я его никогда не видел. Что-что, а вывести из себя человека я могу. Смысл ора заключался в строгом предупреждении меня о том, чтобы я и думать не смел о действиях, которые могут нанести вред Акции.

— А если мне будет угрожать смертельная опасность? — поинтересовался я.

— Избегай её, как чумы, — с любезной улыбкой отвечал полковник. — Ты это умеешь.

— А если?..

— Никаких «если»! — отрезал Орешко. — Ты мне нужен живым героем. — И вытащил из своего «дипломата» пухлую казенную папку. — Прошу…

— Что сие за труд?

— Я всегда выполняю просьбы трудящихся, — и передал мне папку. Это было личное дело моего отца в ксероксном исполнении. — Саша, здесь все.

— Спасибо, — сказал я. — Буду благодарен по гроб жизни.

— Вот этого не надо, дружище, — ответил полковник Орешко и ушел служить Отечеству.

Я остался один. В таких случаях необходимо быть одному. Прошлое лучше понимается в одиночестве.

Отец был молод и вихраст на фотографии, впечатанной в учетный лист командирского состава НКВД. Если бы не дата — 1937, - то можно было бы решить, что на фото я. Я? Не буду ничего говорить и тем более осуждать те трудные, яростные, кровавые и великие годы ломки. Я не буду плевать в лица своих мужественных родных. Они жили, как могли. И многие жили, как могли. И даже это считалось подвигом. Сейчас всевозможные картавящие, улыбчивые, нечистоплотные демослахудры требуют покаяния. Они брызжут ядовитой слюной и визжат на наших отцов и дедов, чтобы те повинились.

Что я на это хочу сказать? Всем вам — минетчицам, не выговаривающим слово «Родина». Засуньте, говорю я вам, свою минесованную метлу[82] в свой же нижний демократический проход и держите её там до конца века, иначе отстрелю. Отстрелю. И Родина меня поймет.