Читаем Кровавый передел полностью

Никто не успел последовать его примеру. Даже я. С моей-то реакцией? Что и говорить: зазевался Смирнов-Сокольский.

Веселый шарик побежал по известному одному Богу кругу-маршруту. Публика затаила дыхание. Хитрый великовозрастный шалун Георгий Гаранян следил за металлическим мячиком, как удав за кроликом.

И все бы ничего, да Судьба, как известно, девушка капризная, может повернуться к избраннику и бедром. Что она, кокетливая, и сделала в данном случае. Шарик, взбрыкнув, точно от подлой подножки, спрятался в лунке с цифрой «28». Как сказал Поэт, а счастье было так возможно.

Великий игрок не поверил частнособственническим глазам, наливаясь дурной кровью; потом заорал, как в родных кавказских горах:

— Жулье! Ворье! Блядье! — и ещё что-то на незнакомом общественности языке, похожем на орлиный клекот.

Мать моя рулетка! И это в самой сердцевине белокаменной? В обществе всевозможных графов, лордов, новых русских и всех остальных пэров. Ну и времена, посмею повторить за древними, ну и нравы, мать вашу так, господа!

Что же потом? Появилась учтивая до тошноты служба безопасности секьюрити в лице трех мордоворотов и одного митрютки[74] — руководителя. Великолепного, но визжащего Гошу привычно взяли под руки и понесли в бар. Вероятно, для профилактической беседы по душам. За чашечкой кофе.

Надо признаться, игра сразу потеряла интерес. Публика была зажата в тисках условностей: все хотели казаться лучше, чем они есть на самом деле. Особенно в этой мимикрии преуспевали дамы полусвета, старающиеся спрятать за гримом и уксусными улыбками свою социалистическую, скажем так, сущность. Однако не будем отвлекаться и продолжим наше бесхитростное повествование.

Через четверть часа наш подопечный вернулся на свое боевое место. Лучше бы он не возвращался. Гоша был пьян в лоскуты, как выражаются в обществе трезвости. Рыгнув на благоухающую французскими духами (ах, Париж-Париж!) публику, доблестный Гаранян изрек:

— Господа! Прошу прощения! Ик! Я вас всех люблю! Ик! И в анфас, и в профиль!.. Мадам, прис бель де меф ангруаз ля фам. — И, цапнув свои оставшиеся фишки, принялся метать их в глубокие и удобные декольте благородных девиц. — Мадам, шипси апорте дусманс иси![75]

Понятно, что все жертвы столь извращенного посягательства на честь свою завизжали, как кикиморы на таежной опушке в полнолунную ночь.

Мы с Орешко переглянулись: наступило наше время «Ч». Сделав вид, что разбойник с араратских горных вершин наш лучший друг, мы, как секьюрити, подхватили его за шаловливые ручки и понесли в бар. Чтобы за чашечкой кофе обсудить все текущие проблемы.

Силой утопив нашего друга в кресле, мы по его же требованию заказали гремучую смесь с романтически песенным названием «Сиреневый туман». И себе тоже. За компанию.

— Ребята, а вы кто такие? — интересовался великолепный Гоша. — Вы бандиты или люди? Бандитское гнездо, братцы! Я вам скажу! Машину дурят! Вы видели?.. Компьютер последнего поколения!.. Что за страна чудес?.. Не понимаю! Какое-то леже-бомбе![76] — Вспомнил: — Да, я не представился: Гера, можно — Гаррик! Или Гораций! Выбирайте, господа!..

Мы выбрали первое имя и представились сами. Вернее, Орешко представил только меня, Смирнова-Сокольского. Для нашего собеседника этого было достаточно; он поднял тост за всех нас, способных уйти от суровой реальности в мир грез, и предложил надраться до состояния нетрудоспособности (временной).

Я сделал знак полковнику, что весь алкогольный удар принимаю на себя, и мы с Горацием врезали по коктейлю… Потом ещё по одному… И еще… И сиреневый, благоухающий туман вплыл в мои несчастные мозги, как океанский лайнер «Михаил Светлов» в гавань острова Майорки.

Мой бронированный зековской пищей желудок работал с полной нагрузкой. Блевать, извините, хотелось часто, словно мы все находились на борту парохода, качающегося на девятибалльных штормовых волнах. Мать моя Родина, прости своих славных сыновей. Прости и пойми: долг превыше всего. Если даже он находится на дне бутылки. Или стакана.

Словом, праздник удался на славу. Особенно для двоих. Третьему не повезло. Он блюл интересы обороноспособности Отечества. И был безобразно трезв, как слон в Африке.

Африка-Африка… «На свете нет ничего прекраснее Африки… как нет ничего прекраснее, чем просыпаться утром, не зная, что принесет тебе день, но зная, что он принесет что-то…»

Не помню, кто это написал, но знаю точно, что писака плохо закончил свой длинный день. Если жизнь считать днем. Он любил охотиться на слонов, львов, тигров, жирафов и на прочую беззащитную живность из экзотического рая. Потом, очевидно, утомившись от бесконечной успешной охоты, разрядил свое ружье. Себе в пасть. Зря он это сделал. Не подумал о живых. Ведь им пришлось собирать разметавшиеся по кустам мозги. Дело это, надо признать, малоприятное и хлопотное, как сбор сахарного тростника. Более того, мозги есть национальное достояние, их надо беречь. Без мозгов человек — не человек. Он или труп. Или зомби.