Читаем Кровавый передел полностью

Демонстрации на Первое мая, разговоры на кухнях, анекдоты, стабильность на окраинах империи и в ценах на хлеб и водку — демонстрации протеста каждый день, разговоры на площадях, свобода слова, войны на окраинах империи, цены на хлеб и водку, уходящие в какую-то необозримую бесконечность…

Что из двух зол лучше и краше? Не знаю. И, кажется, никто не знает. Нет в нашей стране мягких, переходных красок. Если мазать черным, так дегтем; красным, так кровью.

Я сел на старый, как мир, стул, выставив на стол бутылку водки начало всех начал. Старик приоткрыл створку века.

— Кажись, не сон?

— Не сон, батя.

— А ты кто? — Поднимался. — Знакомая вроде вывеска.

— Из своих, Алексей Алексеевич.

— Да? — удивился. — Совсем позабыли, позабросили, как перекройка эта лиходейская… Ааа, чего там, диалектика… Попал Алексеич под каток истории и… бутылки, — вытащил из тумбочки два грубых стакана. — Вроде ты, сына, из «девятки»?

— Из нее, родной, — согласился. — Был когда-то.

— У меня память на вывеску, ой-ей-ей! — Разливал водку в стаканы. Самый надежный сейф — это у меня, — постучал себя по крупному лбу. Значит, ангел-хранитель, ну-ну. — Приподнял стакан. — Не чокаемся, праздники кончились, одни поминки… Оставил Боженька Россию, оставил, черт старый, — привычно и жадно заглотал содержимое стакана, занюхал корочкой хлебного огрызка. — А ты чего, сына, слаб на подлую?

— За рулем, Алексей Алексеич. — Сивушный, химический запах убивал наповал.

— Небось диву даешься от этого вертепа? — развел руками. — Доченька родная выгребла сюда, как мусор. Да я ей в ножки кланяюсь: живу, как хочу. Хочу пью, хочу соседку ласкаю, хочу за свайку держусь,[83] - осклабился, снова наполнил стакан. — За жизнь во всей её красе!

Я понял, что мне надо поспешить с изложением своих проблем. Что я и сделал, подтвердив слова родными денежными знаками, на сумму которых можно было устроить и свадьбу и поминки одновременно. В течение месяца.

— Это что, сына? — обиделся бывший кадровик. — Совесть я ещё не пропил, хотя хочу.

— Батя, рыночные отношения, — пожал я плечами. — Плачу за труд.

— Уговорил, — махнул рукой. Наморщил свой марксистско-ленинский лоб. Селихов, говоришь? Ангола? Семидесятые?.. Подполковник?

— Да. Кто ещё с ним из Конторы?.. — сдерживал я свои чувства.

— Ангола? Дай-ка для просветления мозгов…

— Алексей Алексеич!

— Не бойся, ангел-хранитель… У меня от смазки шестеренки ходко пойдут. — Прислушался к себе. — Есть контакт!.. Ангола. Семьдесят второй год. Первый секретарь посольства Фирсунков Фаддей Петрович, я его ещё Пердовичем кликал; второй секретарь Орлов Кузьма Кузьмич, он уже помер, это точно; пресс-атташе Селихов Владимир Иванович… Кого еще, сына? Повара не помню.

— Фирсунков? На пенсии, наверное?

— А где ж ему ещё быть. Ты с ним поаккуратнее, он-то мужик ничего, на цветах скиснутый, а вот жена у него стервь необыкновенная, всему дипкорпусу давала, чтобы у её Пердовича карьера генеральская вышла… Как же её звали-величали?.. Лилия, во!.. Цветок такой на речках да в прудах.

— Я знаю, — сказал, поднимаясь со стула. — Спасибо за информацию.

— А зачем тебе, младший, то прошлое? Живи настоящим, как я. Провожал. — Ты гляди, какой я боец Красной Армии. — Открыл дверь в коммунальный коридор, гаркнул: — Милуня, гуляем в полную. Нам водочки, Витьке молочка. — И мне: — Витек мой, ей-Богу… Изловчился я, подлец…

Я удивленно хмыкнул. А из кухни молнией вынесло яростный вопль, смысл которого был предельно ясен. Даже младенцу Витьке. И я поспешил удалиться из мира простых, далеко не дипломатических отношений. Каждый живет, как он может и как желает того его измученная душа.

Душа-душа. А вдруг в хилое, сиреневое тельце Витька по теории реинкарнации влетела душонка Виктора, Сына бывшего государственно-политического деятеля? Представляю, какой вырастет ребрик[84] и бандит. В лучших традициях нашей беспредельной действительности.

Через несколько часов моя автостарушка месила снежную кашу на скоростной трассе Москва-Париж. (Шутка.) До Франции я не добрался, пришлось свернуть в дачную местность, находящуюся недалеко от первопрестольной. Место было престижным и заселялось исключительно генералами, дипломатами, спортсменами и охальными бандами малолеток.