Читаем Кровавый передел полностью

Так вот, чекистских гнилушек[214] не хватило бы для всех топоров и прочей хозяйственной утвари. Рассуждение сие мне не принадлежит. Это заметил кто-то из великих. Зеков. И я с ним согласен. Народ сам выбирает судьбу, и тут одно из двух: или он кладет свою головушку на плаху, или — власть. Хотя, наверное, можно жить и без языческих жертвоприношений и обрядовых взаимопусканий горячей кровушки.

— А куда мы? — поинтересовалась Полина.

— Выполняем приказ Бармалейчика, — ответил я, покосившись на освещенные окна административного здания. (Отныне генерал Орешко будет у нас проходить как Бармалейчик.)

— К Тете Паве?

— А как ты догадалась? — пошутил я.

— А я до жути догадливая. Нетрудно заметить, какая я догадливая.

— Ну-ну, — не поверил я. — И о чем же ты, например, ещё дотрюкалась?

— Пример? Пожалуйста, — улыбнулась моя спутница. — Спектакль не понравился. Тебе. Активно.

— Ну, это даже начальник Управления театров понял, который вроде как начальница… — протянул я разочарованно. — А что еще?

— Еще? Еще у вас, молодой человек, пушка, — и похлопала меня по кобуре, незаметной, кстати, для постороннего глаза.

Я удивился: неужели во время театрализованного представления извлекал боевое оружие? Чтобы попортить нежную, фруктовую шкурку Хуяань из Гусь-Хрустального?

— Пытался было, — засмеялась Полина. — Но я тебя отвлекла. Тихим, добрым словом.

Я тоже посмеялся, вспоминая свои чудовищные мучения в плюшевом кресле. В следующий раз — лучше сразу на электрический стул. Или утюг.

Смех смехом, а внутренне, признаться, я насторожился: вот тебе, Алекс, и симпатюля. Журналисточка. Глазастенькая такая. Дружит с приятелями своего детства, а ныне криминальными элементами. С такой надо держать ушки на макушке. А то тихим, добрым, печатным словом ославит на всю страну.

Чугунный памятник героям Плевны был похож на колокол. Сброшенный антихристами с церковной колокольни. Полуразрушенный памятник как знак всеобщего беспамятства и беды.

Вокруг него, несмотря на вечернюю майскую прохладу, бродила праздная публика. Определенной половой ориентации. Кажется, я становлюсь специалистом в этой псевдодамской, тьфу, области.

С трудом я припарковал джип среди импортных колымаг. И мы с Полиной отправились на поиски знаменитой Тети Павы, о существовании коей, кажется, знал весь цивилизованный мир, включая островных аборигенов Малазийского архипелага. Все всё знали. Кроме меня. Вот что значит сажать огурцы на мелкособственнических грядках и не участвовать в общественной жизни большого острова.

Свет уличных фонарей и рекламных щитов искажал напомаженные мурла гуляющих кокеток. «Дамы-с» завлекали возможных клиентов истерическими взвизгами, хохотком и манерным ходом, рекламируя богатый выбор своих шоколадниц.[215] На любой вкус. Пока, правда, скрытых. Но легко угадываемых под складками модного прикида.

Нельзя сказать, что наше появление вызвало фурор. Скорее, наоборот. Наша естественная пара засмущала ударно-производственный коллектив. Курятник забеспокоился, чуя приближение хитрого лиса. Что-что, а у квочек нюх на неприятности отменный. Наверное, чувствуют опасность собственным гудком?[216]

Я же был настроен миролюбиво: зачем портить вечер отдыха и культурного времяпрепровождения? У нас свобода вероисповедания. И личной жизни.

Однако мы, верно, не понравились куратору (употреблю сие незамысловатое словцо) этого интеллигентного местечка в ста метрах от Кремля. Боевая группа литых хлопцев в количестве трех покойников (в обозримом будущем) вышла из тени деревьев скверика и направилась к нам.

— Тебе чего, мужик? — поинтересовались грубо; уроки эстетики и биологии они прогуливали, вне всякого сомнения. А то бы знали, как беседовать со старшими и какую точку на своем тельце при этом защищать. От ударов.

К сожалению, я не успел провести профилактическую беседу с молодыми неучами и дармоедами. Вмешалась Полина:

— Мальчики, мы от Бармалея…

— Да? — не поверил старший, самый задержавшийся в развитии. И в половом, кажется, тоже. Этакий евнух весом в тонну.

Пока он размышлял о смысле жизни, его коллега, быстрый, как лошак, убежал под сень деревьев. Где, как я понял, произошла связь. Через космос и сотовый телефончик.

Вероятно, Бармалей выразил свое отношение к ситуации какими-то незнакомыми мне словами, потому что на уличной импровизированной сцене появилось новое действующее лицо. Молодой вышколенный куратор местности. При галстуке-удавке. В чиновничьем костюме. Длиннополом, модном плаще. Был сама любезность; улыбался, как на торжественном приеме, посвященном 70-летию ленинского комсомола. Такой бы в другой жизни рапортовал партии и правительству об ударном труде советской молодежи на железнодорожных магистралях и был бы счастлив от «петушка» — рукопожатия с очередным земным божком — генсеком. (Странный словесный ряд — генсек, дровосек, гомосек и так далее.)

Уж, право, не знаю, что лучше. Быть куратором гомосеков и дровосеков или генсеком комсомольской организации? Что, впрочем, одно и то же, по-моему.