Читаем Кровавый передел полностью

Столь странные, романтические видения возникли у меня, пока я ждал Полину, ушедшую на поиски нужного нам человечка. Ждал я её в джипе. У «Националя» — гнезда международного разврата, как бы выразилась прежняя г. «Правда». Впрочем, наверное, и сейчас бы она так высказалась. И была бы абсолютно права: другие слова бессильны, кроме матерных, чтобы передать растленную атмосферу близ этого трехзвездного отеля.

Интуриста ловили, как рыбу в мутной воде. И сами легкоподвижные девочки, и бригада молодых, крепких юнцов. Верно, неудачников боксерского ринга и борцовского ковра. Подходили и ко мне, предлагая недорогой и качественный товар, способный удовлетворить все мыслимые и немыслимые сексуальные фантазии. Чтобы меня не отвлекали от моих бытовых фантазий, я сказал, что жду Бармалея, после чего вокруг джипа возник лунный ланшафт. Очевидно, эта кликуха имела свою магию и свой знак. Положительный. Для меня. Я мог спокойно продолжить свои наблюдения.

На платежеспособных эскимосов[212] вся эта празднично-развратная аура близкого конца света действовала, как дурь на юбиляра.[213] Товар расходился бойко, точно оренбургские платки. Некоторые туристы наезжали со своими «самоварами». В качестве которых выступали уже знакомые мне фигуранты — кокетливые, хихикающие ломаки. Хит-конвейер скороспелой, на разные вкусы любви действовал споро и без заметных сбоев. Фабрика, ёр уоur mather and father, грез!

Я уж притомился в ожидании и хотел вытащить своего верного «стечкина», чтобы пошмалять в удобных для этой цели швейцаров, мечущих хрустящие баксы за пазуху своих маршальских мундиров с пышными, позолоченными аксельбантами, как наконец появились Полина и её знакомый по прозвищу Бармалей.

Мебельными габаритами и суровым нравом он соответствовал этому милому имени. Заполнив собой автомобиль, он сразу предупредил, что время mony-mony и он готов облагодетельствовать нас пятью минутками. Я пошутил, что за такое время можно пустить под откос все грузовые составы МПС, и мы приступили к обсуждению насущной проблемы.

Возникает вопрос: а где же все службы? По охране общественного порядка. Они там, где им положено. По штатному расписанию. Считают выручку за свою лояльность к развитию и процветанию сношений между народами. Службам же безопасности, как я убедился, сейчас не до подобных, половых, вопросов. У Безопасности ныне другие, животрепещущие задачи — разводить две ветви власти, исполнительную и законодательную, чтобы не случилось гражданского кровавого мордобоя на столичных булыжных и асфальтовых мостовых, не пригодных для танковых атак.

Так что встреча моя с одним из спецов по скорострельной, российской love была вполне закономерна и объяснима.

— Петушок, да? — сказал он, рассматривая фото Рафаэля. — Не знаю. Из новеньких? — И признался с некоей брезгливостью: — Вообще-то это не мой профиль, вони от таких, да?.. Выше крыши…

— А кто всех знает, Бармалейчик? — улыбнулась фамильярная донельзя Полина.

— Малыш, всех знает только Господь, — проговорил наш собеседник. Фотку беру, да? Подниму своих барсиков… Если петушок не в супе с вермишелью, он — ваш… — Открыл дверцу. — И мотайте к Плевне, да, там Тетя Пава, мамочка всех этих убогих… — Выбрался из джипа, наклонил крупноформатную шмасть. — От Бармалея, да? Будет как шелковая…

И ударил дверцей так, что джип лишь случайно не развалился на мелкие запчасти. Хорошо, что Никитин не увидел такого грубого обращения со своим любимым детищем. Я покачал головой.

— Симпатичный Бармалей, да?

— Да, — рассмеялась Полина. — Я его вот таким знала… Маленьким, да?

— Маленьким? — выезжал я на тактический простор вечернего проспекта.

— У нас старый двор был; все дружили, как родные, — объяснила Полина. — Я иногда водила Бармалейчика в секцию… Он, кстати, чемпионом был. По этой… греко-римской, кажется, борьбе… А сейчас вот, да? Бизнесмен такой вот…

— Молодец, да? — пожал я плечами. — Занимается любимым делом, пользуется уважением у товарищей, награжден почетными грамотами, а коллектив — переходным знаменем…

Посмеялись. Джип въехал на горку, где возвышалось монолитное, искаженное от света настенных прожекторов, знаменитое здание, которым до сих пор пугают непослушных детишек перед сном. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький сексот и укусит за бочок…

Трудно спорить с утверждением, что Контора выполняла функции палача. Да, выполняла. Волю партии и народа. Того самого народа, что требовал стальными ежовыми рукавицами раздавить проклятую гадину. Изменников и шпионов, продавших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов. Никаких обжалований, никаких помилований, расстреливать немедленно по вынесении приговора. И, конечно же, шлепали у стеночек. Потому что все шли на убой с надеждой. Чудес не происходило. И все потому, что никто не брал в руки топоры и другие весомые предметы, удобные для сопротивления. Тем, кто любил приезжать на «черных воронках» по ночам. Или ранним утром. Выполняя приказ кремлевских орлов, вскормленных идеями добренького дедушки Вовы о всеобщем братстве и любви к ближнему.