Читаем Кровавый передел полностью

К счастью, сеанс закончился. Антракт. Аплодисменты, фанатичные взвизги, летящие за кулисы букеты цветов да маркий, дежурный свет подтвердили, что я могу выплюнуть пережеванную жвачку какой-нибудь кучерявой[211] даме на её искусственные локоны из конской сбруи. Что я и сделал. Незаметно.

Затем, расправив свои затекшие члены, я громогласно заявил: более оставаться в этой козлодерке не намерен. Пусть уж меня простят, хама. Правда, говорил я практически в пустоту, поскольку впечатлительный зритель создал вокруг нас территорию отчуждения. Зону. Не знаю даже почему. Должно быть, из-за нашего (с Никитиным) запаха.

Дело в том, что когда мы летали на джипе от одного готеля к другому, то у подарка господина Сидороффа пробило бензопровод. Пришлось его исправлять. Буквально в полете. Зажимать зубами рану, истекающую нефтепродуктом. Так что кусал я жевательную резинку по весьма уважительной причине. А не потому, что не умею вести себя в приличном обществе.

Полина на мое мнение, высказанное вслух, вздохнула и призналась, что нам лучше и вправду продолжить культурный отдых в другом месте. Вот этим она была мне симпатична: если вопрос не принципиален, можно и уступить.

Мы вышли в фойе, похожее на павлиний заповедник. В районе хез треста «М» наблюдалось некоторое оживление. Нездоровое. Точно кто-то из любителей театральной фиесты утоп в унитазе. Что такое?

Одеваясь в гардеробе, мы узнали, что какой-то охальник свернул дефицитные шарики для спуска воды. Деталька — тьфу, мелочь, а без неё процесс пользования бачками весьма затруднителен. На такие горькие слова служителей муз я покосился в сторону Никитина. Тот ухаживал за Никой и не сочувствовал, охальник, чужому горю. Что делать, у каждого свои достоинства. По мне, лучше пройти по ст. 102, чем ходить по зеркальному фойе опущенным зачуханцем.

С облегчением мы вышли на свежий воздух. Дождь прекратился — вечернее небо очищалось от сырых облаков. План по поливу был выполнен, и завтра нас ждал чудный денек, быть может.

— Какие буду предложения, мальчики? — спросили нас девочки.

Предложение было одно: девочек провожают домой. И мальчики продолжают заниматься проблемами. Полина по причине журналистского любопытства принялась пытать, какие такие проблемы можно решать. Ближе к ночи. Были бы люди, отвечал я, а проблемы найдутся.

— Как я понимаю, вы все ищете юношу? Неверной половой ориентации? мило улыбнулась Полина.

Я промычал нечто утвердительное. Никитин тоже, но по другой причине он был занят ремонтом бензопровода. И держал его в зубах. Ника помогала ему своим присутствием.

— Я могу вам помочь, — сказала будущая журналистка.

— Чем же?

— У меня знакомые… в этой среде.

— Это я уже понял, — хмыкнул. — Места были самые лучшие. Спасибо. Даже начальник Управления театров и тот, барчук…

— Куда мы? — прервал меня оперсос Стручков, весь в бензине.

Я поинтересовался состоянием клятого бензопровода — состояние было удовлетворительным, и я предложил: мы с Полиной ещё катаемся по вечернему городу в поисках её богемных друзей, а Ника с Никитиным отправляются к тете Кате. Есть кулебяки и смотреть «Спокойной ночи, малыши».

Мое предложение было принято единогласно. При одном воздержавшемся Нике тоже хотелось вкусить грешной столичной жизни. На что ей, ребенку, было заявлено: пусть сначала закончит общеобразовательную школу, а уж потом… вкушает запретные плоды. При бдительном присмотре старших товарищей.

— Да, — ответственно проговорил на это Никитин, заботливо укрепляя ремешок безопасности Ники. Что-что, а нянька из него получится замечательная. Для моего ребенка тоже. (Шутка.)

Не открою никакой гостайны, сообщив, что ночью столица напоминает хмельную и веселую грандессу, цель которой отловить жирненького, богатенького, беспечненького пупсика из страны дальнего зарубежья, гульнуть с ним по полной развлекательной программе и отпустить утомленного, с отвратительным металлическим привкусом во рту гостя ранним, стылым утром, когда даже птицы мира не гуляют по мокрой брусчатке Красной площади; отпустить голым, босым, без единого цента в кармане, с чувством удовлетворения и некой оторопи от столь беспощадной азиатской предприимчивости.

— Votka, matreshka, ёp your mat', blad', dsoра, hujashкy, — заучивает счастливчик на будущее новые, незнакомые, трудные для произношение слова, подсчитывая убытки фирмы от экзотической, чумовой и во многом загадочной ночи. А подсчитав, останавливается как вкопанный у гранитного хранилища бальзамированной куклы и долго там стоит, вглядываясь в мужественные лица воинов поста № 1 в тщетной попытке разгадать великую тайну Rashian. И, конечно же, не разгадает её и пойдет прочь, яппи, под победный и торжествующий бой курантов на Спасской башне, стеная и плача от своего бессилия и немочи, раскаиваясь в содеянном безобразии перед оставшейся в штате Вирджиния улыбчивой, доверчивой и фригидной, как matreshka, невестой Дженни, любительницей толстого-толстого гамбургера и верховой езды на лошадях на родительском ранчо, ёр уоur mat'…