Читаем Кровавый передел полностью

Наконец я понял, что должен прекратить революционные методы восстановления народного хозяйства в отдельно взятом организме. Эволюция, только эволюция. Спешить некуда. До Первого мая ещё далеко. И поэтому я прекратил бег по пересеченной местности. (Если все это можно было назвать бегом.) И оглянулся окрест себя. Бог мой, создатель: свободное пространство темного поля с тающими снежными островами соединялось с горизонтом, образуя мощное полотно природного величия. И рядом с ним, с полотном природы, человечек, пигмей из пигмеев, жалко комплексующий по поводу своей роли на планете. Это я говорю про все человечество. Да, убого и глупо сие Божье творение-недоразумение; корыстолюбиво, хитро и злобно. Хотя иногда, конечно, бывает и бескорыстно, и весело, и умно, и добро. М-да.

Веселый перестук топоров и лай собаки сбили меня с философских обобщений. Что такое? Неужели курс доллара такой высокий, что бригада уже приступила к трудовым подвигам? Я оказался прав: Евсеич и ещё один крепенький старичок развернули кипучую деятельность на подворье, возмущая ретрограда Тузика, не принимающего всей псиной душой реформаторской ломки.

— Эх, дирибиридернем, что ли, Саныч?! — вскричал весельчак Евсеич. Опосля трудового денька!

Выяснилось: пока я мучился со здоровьем на широких просторах родины, дедуля стреканул в Дом культуры, где находился единственный на всю округу пункт обмена валюты, и установил, что курс доллара к рублю такой!.. Ого-го!.. На два бакса можно выкупить четыре отечественные бутылки сулейки.[125] И поэтому энтузиазм бригады был понятен: когда есть конкретная мечта, почему бы и не помахать топориком?

Я сел на теплое крыльцо. Давно, когда мир был огромен, отец тоже работал с деревом, и свежая сосновая щепа брызгала в стороны, а я, бутуз, ловил её, пытаясь жевать. Мне нравился незнакомо горьковатый вкус. Нажевавшись щепы, я начинал вопить благим матом: горько! Отец смеялся: что, брат, мир познаешь? Мама хлопотала вокруг меня: ну, что за дурачок? А я понял: вкус жизни оказывается и горьким. Как вкус поражения.

К сожалению, обстоятельства бывают сильнее нас. Иногда. Пока я не могу, например, найти подозрительного лекаря по фамилии то ли Латынин, то ли Доспехов, то ли черт его знает как. Трудно вернуть прошлое. И вернуться в него.

— Сынок, пиломатериалу того… требуется, — прервал мои мысли крик трудоголика Евсеича. — Для полного строительного масштабу!

Я понял, на пятачке разворачивается всесоюзно-комсомольская стройка века, и предупредил: рваных[126] только на два сарая и забор. Плюс оплата труда.

— Два долляра! — напомнил Евсеич с радостной яростью. — Мы с Мусой и горели — не робели, а могилку нам сготовить завсегда не в труде… Весело, Муса, морда татарская, Чингисхан е…ный!

И народные умельцы принялись с удвоенной энергией тукать топорами, елозить рубанками по доскам и материться на языке народов СССР (как бы бывших). То есть процесс пошел. Начинались трудовые будни.

С легким сердцем я мог заниматься исключительно собой и мелкими проблемами. Первое, что сделал, отправился в магазин. На машине и с Тузиком. Автомобиль нужен был для перевозки грузов, а пес — для душевного уюта.

…По солнечному взгорку сползало тихое деревенское смиренное кладбище. Снег синел под деревьями, которые пока ещё темнели безжизненной массой, но чувствовалось, как они вбирают энергию солнца и неба в себя, чтобы через несколько недель, когда будет Пасха… Мама любила этот праздник; он запомнился мне вкусным запахом куличей с цветными бусинками на пригорелых шапочках, крашенными мною же яйцами и ощущением безмятежного покоя.

И что же сейчас? Ни покоя, ни праздников, ни родных людей. Ничего. Кроме растительной жизни. Если говорить красиво, я как те пустые деревья на погосте; как и им, мне необходимо время. Время для зарядки природной энергией.

Тем временем мы с Тузиком подъезжали к Дому культуры; сей общественный очаг был обновлен ядовитой розовой краской и напоминал старого циркового слона в российских прериях. Помнится, в другой, менее розовой жизни я прощался с девочкой Аней. Она впилась в мои губы, как вампир, и я почувствовал привкус юной самоотверженности и любви. Быть может, это помогло мне выбраться из десятилетней мертвой зоны? Не знаю. Знаю лишь одно, что нельзя вернуть тот вечер, когда девочка уходила ломкой походкой к местным кавалерам. Нельзя вернуть.

Я поднялся на крыльцо, прошел в полутемный вестибюль, где находились две бойницы касс, работающих теперь по обмену шила на мыло. В пункте находились двое: кассир и охранник, похожий на перекормленного члена правительства. Я поинтересовался, могут ли они, трудяги, поменять баксов пятьсот. Это я как бы пошутил; меня не поняли и стали заикаться: с-с-сколько-с-с-сколько?

— Ну триста?

— Не, только двести.

Не завезли, значит, деревянных, посочувствовал я труженикам валютных махинаций и, совершив необходимые расченды,[127] отправился в магазин, не подозревая, что посеял в юные души семена корысти, если выражаться высоким слогом.