Читаем Кровавые скалы полностью

Сумерки. Весь день напролет всадники следили за кораблями, видели, как кормчий на головном галиоте измерял глубину веревкой; высматривали величественные очертания галер, несших на борту Мустафу-пашу и адмирала Пиали. Непрестанно стучали барабаны, по ветру разносились призывы муллы, требовавшего крови и священного триумфа. Защитникам дали время поразмыслить и повод дрогнуть от страха. Враг стал на якорь. Завернувшись в плащ, Гарди привалился к теплому боку спящего Гелиоса и стал вглядываться в даль с высоты утесов в заливе Айн-Туффиха. Внизу, на темных водах, словно падающие звезды сверкали огни тысяч фонарей. Кристиан как будто вновь ощутил смрад, долетавший из внутренних помещений галер. Он мог представить себе зловоние, исходившее от гниющих заживо измученных рабов, и помнил, как выглядят стонущие люди, закованные в цепи и истекающие кровью на собственных испражнениях. Таковы были воспоминания о Северной Африке.

Гарди не станет спать. Быть может, он ошибся, а вместе с ним и великий магистр. Возможно, турки высадятся здесь, на западном побережье, и двинутся маршем в глубь острова, захватят Мдину и обрекут рыцарей на медленную смерть. Но такой исход едва ли вероятен. В этом и заключалась военная хитрость турок. Им требовались укрытие, пристань, пресная вода для войска и победа в открытом бою — все это сарацины могли получить лишь на востоке. Кристиан решил переждать. В ранние часы утра он бодрствовал, оставшись наедине со своими мыслями. Некоторые воины робели, приблизившись к врагу. Но только не Гарди. Он восхищался силой и величавым обликом сарацин, его вновь посетили отголоски юности. Собратья могут испытать свою веру. Он же испытает самого себя. Короткие стычки, абордажные схватки, набеги на мусульманские поселения — все было лишь прелюдией к предстоящей битве. Кристиан расположился на вершине утеса прямо над турецкими судами, и жизнь его обрела смысл.

Когда день зарделся новым рассветом, корабли снялись с якоря и двинулись, огибая остров, обратным курсом на юг.

Гарди оказался прав. Близ Марсаси-рокко, рассеиваясь по местности, османы устремились на берег и растянулись в глубь острова, направляясь к просторным холмистым берегам Большой гавани. В заброшенной деревне Зейтун отряд янычар и новобранцев выискивал провизию. Но скот уже угнали, поля опустошили, а в жилищах не оставили ни овощей, ни зерна. Убрали даже козлиный навоз, как возможное топливо для костров, и снесли каменные стены, чтобы враг не сумел за ними укрыться. Указ Ла Валетта исполнили и здесь, результат наблюдался повсюду. Командир янычар с отвращением плюнул на бесплодную землю.

Гелиос тихо заржал и затряс головой. Он увидел цель. По всей конной шеренге, проникая в душу каждого воина, пронеслось неукротимое чувство предвкушения схватки. Гарди успокоил скакуна. Рядом звенели уздечки, храпели кони, раздавался громкий угрожающий скрежет и лязг блестевших в лучах полуденного солнца доспехов, копий и обнаженных клинков. То был дозорный отряд кавалерии числом около сотни, отправленный на поиски неприятеля. Приказ предписывал атаковать всех, кто попадется по пути, и уничтожать уязвимую пехоту. Появившись из укрытия, они нашли что искали. Столкновения не избежать.

— За Бога и веру! В атаку!

Волна обрушилась, и Гарди был на самом ее гребне. Она захлестнула всех, словно нечто необузданное, идущее из самой души, будто некая неистовая сила, рухнувшая в оглушительном грохоте копыт и воплях людей. Взмыленный Гелиос вращал глазами и прядал ушами. Он стал частью летящей лавины. Гарди приник к шее коня и, ликуя, кричал, охваченный эйфорией. Действия каждого воина слились во всеобщий хаос. Турки бежали и падали, стоя стреляли из аркебуз и, приседая, поднимали пики. Тщетно. Их рубили и кололи. Гарди словно со стороны наблюдал, как протянулась его рука с мечом, как чья-то голова отделилась от шеи и фонтаном брызнула кровь. Галопом пронеслась одна картина. Беззвучно, безмолвно, на ее месте возникла другая — глазам предстало зрелище далекой битвы.

Один из рыцарей кувырком слетел с лошади и упал замертво, лицо его было обезображено выстрелом. Гарди узнал герб. Он принадлежал Месквите, молодому новобранцу из Португалии — племяннику губернатора Мдины. Пал первый дворянин-европеец. Гарди развернул Гелиоса и ринулся на визжащего турецкого рекрута, который в отчаянии бросил оружие. Осман споткнулся. Свесившись с седла, Гарди проткнул его спину. Вздрогнув, сарацин замер. Трое сипахов присоединились к всеобщему замешательству, их арабские скакуны с плюмажами из перьев стали кружить, чтобы седокам было легче целиться из лука, а затем рванули с места. Гелиос затрепетал от удовольствия. Он столкнулся с ведущим скакуном, стал пятиться, кусаться и, перебирая копытами, выбил из седла турка, который пытался замахнуться стальной булавой. Повиснув на стременах, сарацин оказался беззащитен. Клинок проник в плоть.

— Убейте меня! Братья, убейте меня!