Читаем Крэнфорд полностью

Миссъ Мэтти Дженкинсъ жалѣла свѣчей. Она придумывала множество причинъ, чтобъ жечь ихъ какъ-можно-меньше. Въ зимнее послѣобѣденное время она могла вязать два или три часа въ потемкахъ, или при свѣтѣ камина; и когда я ее спрашивала: могу ли позвонить и вѣлѣть подать свѣчи, чтобъ окончить мои нарукавники, она отвѣчала мнѣ всегда "работайте безъ свѣчъ". Свѣчи обыкновенно приносили съ чаемъ, но зажигалась всегда только одна. Такъ-какъ мы жили въ постоянномъ ожиданіи гостей, которые могли прійдти вечеромъ (но которые, однако, никогда не приходили), то и придумано было нѣкоторое обстоятельство, чтобъ имѣть свѣчи одинаковой вышины, всегда готовыя быть зажженными, и показывать будто мы всегда употребляемъ двѣ. Свѣчи зажигались по-очереди, и какъ бы мы ни работали, о чемъ бы мы ни говорили, глаза миссъ Мэтти постоянно были устремлены на свѣчу, чтобъ вдругъ вскочить, затушить и зажечь другую: тогда онѣ могли сравняться впродолженіе вечера, прежде чѣмъ сдѣлаются слишкомъ-неровны въ вышинѣ.

Въ одинъ вечеръ, я помню, эта свѣчная экономія особенно мнѣ надоѣла. Я очень устала отъ моего принужденія, особенно, когда миссъ Мэтти заснула и мнѣ не хотѣлось поправлять огонь, чтобъ не разбудить ея; я не была также въ-состояніи жариться на коврѣ передъ каминомъ и шить при его свѣтѣ, какъ дѣлала это обыкновенію. Я думала, что миссъ Мэтти снилась ея молодость, потому-что она сказала два или три слова во время своего безпокойнаго сна, которыя относились къ людямъ давно-умершимъ. Когда Марта принесла зажженную свѣчку и чай, миссъ Мэтти вдругъ проснулась и вскочила, обводя страннымъ, изумленнымъ взглядомъ вокругъ, какъ-будто мы были не тѣ, кого она надѣялась видѣть возлѣ себя. На лицѣ ея мелькнула тѣнь грустнаго выраженія, когда она меня узнала; но тотчасъ же она сдѣлала усиліе мнѣ улыбнуться по обыкновенію. Во все время, какъ мы пили чай, она говорила о дняхъ своего дѣтства и юности. Можетъ-быть, это навело на нее желаніе пересмотрѣть старинныя семейныя письма и уничтожить такія, которымъ не слѣдовало попасть въ руки постороннихъ; она часто говорила и о необходимости сдѣлать это, но всегда уклонялась съ робкимъ опасеніемъ чего-то мучительнаго. Въ этотъ вечеръ, однако, она встала послѣ чая и пошла за ними въ потемкахъ; она хвалилась аккуратнымъ порядкомъ во всѣхъ своихъ комнатахъ и всегда безпокойно на меня взглядывала, когда я зажигала свѣчу, чтобъ пойдти зачѣмъ-нибудь въ другую комнату. Когда она воротилась, по комнатѣ распространился пріятный запахъ; я часто примѣчала этотъ запахъ во всѣхъ вещахъ, принадлежавшихъ ея матери, а многія изъ писемъ были адресованы къ ней, то были жолтыя связки любовныхъ посланій, написанныхъ за шестьдесятъ или семьдесятъ лѣтъ назадъ.

Миссъ Мэтти со вздохомъ развязала пакетъ, но тотчасъ же заглушила этотъ вздохъ, какъ-будто не слѣдовало жалѣть о полетѣ времени, или даже о жизни. Мы сговорились пересматривать корреспондецію каждая особенно, взявъ по письму изъ той же самой связки и описывая его содержаніе другъ другу прежде чѣмъ его уничтожимъ. До этого вечера я совсѣмъ не знала, какъ грустно читать старыя письма, хотя не могу сказать почему. Письма были такъ счастливы, какъ только письма могутъ быть, по-крайней-мѣрѣ эти первыя письма. Въ нихъ было живое и сильное ощущеніе настоящаго, казавшееся до-того сильнымъ и полнымъ, какъ-будто никогда не могло оно пройдти, и какъ-будто горячія, живыя сердца, такъ выражавшіяся, никогда не могли умереть и не имѣть болѣе сношенія съ прекрасною землею. Я чувствовала бы себя менѣе грустной, я полагаю, ежели бы письма были болѣе-грустны. Я видѣла, какъ слезы тихо прокрадывались по глубокимъ морщинамъ миссъ Мэтти, и очки ея часто требовалось вытирать. Я надѣялась по-крайней-мѣрѣ, что она зажжетъ другую свѣчку, потому-что и мои глаза были нѣсколько-тусклы и мнѣ нужно было побольше свѣта, чтобъ видѣть блѣдныя, побѣлѣвшія чернила; но нѣтъ, даже сквозь слезы она видѣла и помнила свою маленькую экономію.